Не Арину.
Не Тамару.
Обеих сразу.
Одеяло в моих руках вспыхнуло серебряным светом.
Метка на запястье раскрылась болью — и рядом с ней появилась новая линия. Тонкая, ещё не оформленная, но живая.
Защитник медленно опустился на одно колено.
Тариэл резко вдохнул.
Леван прошептал что-то неразборчивое.
А существо из камня и воды произнесло голосами всех детей, чьи имена были выцарапаны в монастыре:
— Признана.
Я не могла пошевелиться.
— Кто? — спросила я.
Защитник поднял каменную руку и коснулся края одеяла.
— Мать украденного наследника.
Вода ударила в стены.
Монастырь застонал.
И где-то далеко, в Шавцихе, как мне показалось, Лука закричал.
Глава 22 Мать гнезда
Лука закричал далеко.
В Шавцихе.
Под землёй, под водой, под толщей Чёрного озера я всё равно услышала его так ясно, будто мальчик стоял рядом и тянул ко мне маленькие руки.
Крик был не просто болью.
Зовом.
Метка на моём запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула и едва не выпустила одеяло. Ткань с вышитым именем Луки загорелась серебром, вода за стенами монастыря ударила в камень, а защитник детей — огромное существо из чёрного камня, воды и вплавленных детских браслетов — всё ещё стоял передо мной на одном колене.
— Признана, — повторил он голосами сотен детей. — Мать украденного наследника.
— Нет, — выдохнул Леван.
Это слово вырвалось у него не как спор.
Как боль.
Он смотрел на меня, на одеяло, на новую тонкую линию, проступающую рядом с меткой Матери гнезда, и в его глазах было то, чего я ещё никогда не видела у князя Арагвели.
Беспомощность.
Не властную ярость. Не позднее раскаяние. Не попытку приказать миру стать прежним.
А ужас мужчины, который понял: его ребёнок зовёт другую женщину матерью не потому, что она украла это право, а потому, что он сам однажды не пришёл.
Я хотела пожалеть его.
И не смогла.
Слишком много было между этим криком Луки и его «завтра».
Тариэл стоял ближе ко мне, чем позволяла простая осторожность. Раненый бок явно снова кровил, но он даже не смотрел вниз. Его глаза были прикованы к защитнику.
— Что значит «Мать украденного наследника»? — спросил он.
Защитник медленно поднялся.
Когда он двигался, по стенам проходил гул, будто весь монастырь ворочался во сне. Браслеты в его груди звенели — тонко, детскими голосами.
— Кровь родила. Боль признала. Дом сохранил. Мать гнезда нашла.
— Загадками потом, — сказал Тариэл. — Мальчик кричит сейчас.
Саломе, дух-хранительница, стояла у стены лаборатории, прозрачная и печальная. Она посмотрела на меня.
— Лука почувствовал признание.
— Ему больно?
— Ему страшно. Разделённая душа всегда боится соединения. Даже если тянется к нему.