Он был памятью земли.
Огнём под корнями.
Кровью родов.
Криком первых драконов, которые когда-то спустились к этой чаше не за властью, а за домом.
Меня потянуло вниз.
Я не тонула — проваливалась сквозь чужие жизни. Видела древних женщин у источника. Мужчин с крыльями, склонивших головы. Детей, которых приносили не как жертву, а как обещание продолжения. А потом — позже — печати, законы, Советы, списки, лаборатории, чаши с кровью.
Дар превратили в власть.
Гнездо — в клетку.
Ребёнка — в сосуд.
Я попыталась дотянуться до младенца.
Он плыл в темноте передо мной, маленький, белый, прозрачный. Внутри него мерцали осколки света.
Один — серебряный, тянущийся к Луке.
Другой — тёмно-синий, похожий на кровь Орбелиани.
Третий — почти золотой, чужой, слабый, возможно, собственная жизнь младенца, которую никто не успел спросить, хочет ли она быть.
Я протянула руку.
— Я здесь.
Младенец открыл глаза.
И вдруг источник заговорил.
Не громом.
Не шёпотом.
Голосом, который я знала.
Голосом женщины в белой рубашке, умершей у фонтана Шавцихе.
Голосом прежней Тамары.
«Не уничтожай его».
Я застыла.
— Тамара?
Темнота вокруг стала светлее.
Передо мной появилась она.
Не тень за спиной.
Не отражение.
Она стояла в воде источника так, будто всегда ждала меня здесь.
Бледная.
Усталая.
Но спокойная.
На руках у неё лежал свет — маленький, дрожащий, похожий на сердце.
«В нём часть моего ребёнка», — сказала Тамара.
Я не могла дышать.
— В сосуде?
Она кивнула.
«И часть Луки. И часть тех, кого они разорвали до нас».
— Что мне делать?
Тамара посмотрела на младенца.
Потом на меня.
И в её глазах была просьба, от которой страшнее любого приказа.
«Спасти то, что осталось».
Глава 28 Та, чье тело я заняла
«Спасти то, что осталось».
Голос Тамары прозвучал тихо.
Но первый источник услышал.
Вода вокруг нас перестала быть водой. Она стала чёрным небом, в котором плавали осколки чужих жизней: детские ладони, оборванные браслеты, капли крови, женские волосы, маленькие деревянные игрушки, забытые имена. Всё это вращалось вокруг младенца-сосуда — крошечного, почти прозрачного тела, внутри которого мерцали украденные куски душ.
Один тянулся ко мне серебром.
Лука.
Я чувствовала его боль так ясно, будто кто-то держал его сердце в моей ладони и сжимал каждый раз, когда источник пытался забрать сосуд глубже.
— Как? — спросила я. — Как его спасти?
Тамара стояла напротив меня в воде по щиколотку. Белая рубашка из последней ночи больше не была окровавленной. Теперь она светилась изнутри — тускло, как луна за облаками. Лицо у неё было моё.
И не моё.
Смотреть на неё было всё равно что смотреть в зеркало, которое наконец перестало лгать.