— Скажи мне, — попросила я. — Я не понимаю.

Тамара посмотрела на младенца.

— Они разделили не тело. Душу. То, что родилось от моей крови и крови Левана, должно было стать ключом. Но ребёнок сопротивлялся.

— Младенец?

— Душа знает, когда её крадут, даже если ещё не умеет плакать.

В груди стало тесно.

Я вспомнила Луку — драконёнка под столом, дрожащие крылья, страх перед человеческими пальцами, первое слово: «Леван». Потом: «вода».

Он всё это время помнил.

Не разумом.

Разорванной душой.

— Часть оставили в нём, — прошептала я.

Тамара кивнула.

— Чтобы он жил. Чтобы кровь Арагвели и Орбелиани не исчезла окончательно. Дом спрятал его так, как мог. В драконьем теле. В боли. В страхе. Но живым.

— А другая часть?

Она посмотрела на сосуд.

Младенец не шевелился. Только серебристые глаза были открыты, и в них отражалась пустая глубина источника.

— Другую часть забрали. Её сшивали с осколками других детей. Делали оболочку, которую можно было предъявить источнику как нового наследника.

Я сжала кулаки.

— Кетеван знала?

Тамара долго молчала.

— Не всё.

— Но достаточно.

— Да.

Это «да» не оставило места жалости.

Не убило её полностью, но поставило границу.

Кетеван была не только жертвой. И не только чудовищем. Она была женщиной, которая испугалась пустоты и согласилась заполнить её чужими детьми.

И это нельзя было простить красивой болью.

— Если я вытащу часть Луки из сосуда, младенец умрёт? — спросила я.

Тамара закрыла глаза.

— Он не живёт так, как живут дети. Но в нём есть искра.

— Его собственная?

— Да. Маленькая. Задавленная чужой силой. Если ты просто разорвёшь сосуд, украденное вернётся, а искра погаснет.

Я почувствовала, как внутри поднимается ужас.

— Значит, нужно спасти и её.

Тамара посмотрела на меня.

— Ты всегда выбираешь самую тяжёлую правду.

Я почти рассмеялась.

— Неправда. В прошлой жизни я годами выбирала самую лёгкую ложь.

— Поэтому теперь узнаёшь её на вкус.

Источник под нами дрогнул.

Вдалеке, сквозь толщу воды и памяти, я услышала голоса.

Тариэл звал меня.

Не словами даже. Огнём. Его тревога билась у края источника, злая, горячая, живая.

Леван стоял рядом — я чувствовала его иначе: как сломанное серебро, как вину, которая наконец перестала искать оправдания.

Дети держали круг.

Темур — огонь.

Мариам — мёртвых.

Лука — нить ко мне.

А где-то на краю источника Кетеван кричала. Не проклинала. Кричала, как человек, который слишком поздно понял: власть не обнимает в ответ.

— Они ждут, — сказала я.

— Да.

— А ты?

Тамара подняла глаза.

В них было столько усталости, что мне вдруг захотелось обнять её.

Странное желание.

Обнять женщину, чьё тело я заняла. Женщину, чьей болью говорила, чьим лицом смотрела на мир, чьё имя носила как сначала чужой плащ, потом броню, а теперь — почти кожу.