Я прижала одеяло к груди.

Где-то внутри меня появилась новая нить.

Не такая, как связь с Шавцихе. Не стена, не источник, не дом.

Тонкая.

Тёплая.

Детская.

Она тянулась сквозь воду, горы и дождь — к мальчику, который сейчас, наверное, лежал на руках у Марты, плакал и не понимал, почему его сердце вдруг услышало подземный монастырь.

Я закрыла глаза.

— Лука.

Имя ушло по нити.

Я почувствовала его ответ — не словом. Маленьким толчком страха.

«Здесь».

Я едва не упала.

Тариэл подхватил меня под локоть.

— Тамара.

— Я слышу его.

Леван резко шагнул ближе.

— Что с ним?

Я открыла глаза.

— Он жив. Напуган. Но жив.

Леван выдохнул так, будто до этого держал в груди весь воздух мира.

И это снова было больно.

Потому что он правда боялся за Луку.

Но страх, пришедший после истины, не отменял тех лет, когда мальчик плакал без имени.

— Мы должны вернуться, — сказал Леван. — Немедленно.

— Да, — ответила я.

Тариэл резко повернул голову.

— Сначала документы.

— Лука кричит.

— И если мы уйдём без доказательств, он будет кричать снова. Только уже в руках Совета.

Я замерла.

Он был прав.

Ненавистно, жестоко, но прав.

Тариэл увидел моё лицо и смягчил голос. Совсем немного. Почти незаметно.

— Я знаю, что ты хочешь броситься к нему. Я тоже хочу вывести тебя отсюда. Но эта лаборатория — первая могила, которая заговорила. Нельзя оставить её пустой.

Леван сжал кулаки.

— Я сам предъявлю это Совету.

Тариэл рассмеялся.

Коротко. Зло.

— Ты всё ещё думаешь, что Совет — судья?

— У нас есть печати, списки, подписи Сурена, связь Мтиулури…

— У тебя есть доказательства против преступников, часть которых сидит в зале Совета и сама решает, что считать доказательством.

Леван резко повернулся к нему.

— И что ты предлагаешь? Прятаться?

— Нет. Готовиться.

— Пока Кетеван родит сосуд?

Вода за стенами ударила сильнее.

Саломе подняла голову.

— Она уже близко.

Мы все замолчали.

— Что? — спросила я.

Дух-хранительница смотрела куда-то сквозь нас. Её лицо стало ещё прозрачнее, будто силы монастыря уходили вместе с пробуждением защитника.

— Беременность Мтиулури не должна была идти естественно. Её ребёнок — не ребёнок в обычном смысле. Это оболочка, выращенная вокруг украденной силы. Когда метка Матери гнезда пробудилась, все сосуды почувствовали зов.

— Все? — тихо спросил Леван.

Саломе повернулась к нему.

— Те, кто жив. Те, кто наполовину жив. И те, кого готовят к рождению.

Мне стало холодно.

— Значит, Кетеван тоже почувствует?

— Не только почувствует. Её тело начнёт отдавать то, что держало.

Тариэл выругался.

— Преждевременные роды.

Леван побледнел.

Я посмотрела на него.

Вот она, новая жестокость.