И вода.

— Ты не мог знать.

Он открыл глаза.

— Это не утешает.

— Знаю.

На этот раз он посмотрел на меня иначе.

Не как на княгиню. Не как на чужую душу в чужом теле. Не как на женщину, которая может вернуться к бывшему.

Как на человека, который тоже знает, что утешения иногда ничего не исправляют.

Леван стоял у стола с печатями. Он держал один свиток и смотрел на подпись.

— Это мой дядя.

Тариэл медленно повернулся.

— Чёрная печать?

— Да.

Леван показал нам нижнюю часть документа.

Чёрный знак с красной искрой.

Рядом — сухая, аккуратная подпись.

«Гиорги Арагвели».

Леван произнёс имя так, будто оно было костью, застрявшей в горле.

— Он воспитывал меня после смерти родителей.

— Учил тебя долгу? — спросил Тариэл.

Леван не ответил.

Но лицо его стало каменным.

— Учил меня, что род выше личной боли.

Я горько усмехнулась.

— Удобная фраза для тех, кто собирается причинять личную боль другим.

Леван посмотрел на меня.

— Да.

Одно слово.

Без защиты.

Без спора.

И от этого стало ясно: он уже не тот мужчина, который стоял в зале Совета рядом с беременной Кетеван.

Но и прежняя Тамара не вернётся, чтобы увидеть это.

Цена позднего прозрения всегда страшнее, чем кажется.

Саломе подошла ко мне.

— Мать гнезда.

Я вздрогнула от этого обращения.

— Не называйте меня так.

— Привыкай, — тихо сказал Тариэл.

Я бросила на него взгляд.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И в этом почти было больше тепла, чем в красивых обещаниях.

Саломе продолжила:

— Статус Матери гнезда старше Совета. Старше княжеских браков. Старше законов о чистоте крови. Такая женщина может объединять детей разных родов, возвращать им силу, которую у них забрали, и свидетельствовать перед источниками.

— Перед источниками? — переспросила я.

— Не перед Советом. Перед землёй. Перед домами. Перед родовой памятью. Если ты предъявишь правду только людям, они будут спорить. Если предъявишь её источникам, роды почувствуют ложь в собственной крови.

Леван резко поднял голову.

— Это может разрушить Совет.

— Да, — сказала Саломе.

Тариэл посмотрел на меня.

— Теперь понимаешь, почему они будут убивать тебя не за документы?

Я коснулась новой метки.

Она уже оформилась: рядом с крылом появилась тонкая детская ладонь, но теперь вокруг неё было не одно кольцо, а несколько — как гнездо из линий. Каждая линия отзывалась новым именем.

Темур.

Мариам.

Лука.

И десятки других.

Те, кто были живы.

Те, кто умерли.

Те, кого ещё можно было найти.

Я вдруг поняла страшное: если я соглашусь быть Матерью гнезда, моя жизнь больше никогда не будет моей одной.

В прошлой жизни я боялась, что меня никто не выберет.

Теперь меня выбирали мёртвые дети.