Я вспомнила, как снимала своё прежнее обручальное. В ванной, под шум воды, чтобы не слышать собственного дыхания. Тогда палец тоже долго оставался светлым, голым, почти неприличным.

Здесь вместо светлой полосы был ожог.

— Ваши браки даже после смерти держат женщину за горло? — спросила я.

— Метка исчезнет, — сказал Леван. — Со временем.

— Как удобно. Всё плохое у мужчин всегда исчезает со временем. А женщина должна просто подождать.

Он ничего не ответил.

Совет начал расходиться.

Вот так.

Мою жизнь только что вырвали с корнем, пересадили в чужое тело, развели с драконом, отправили в проклятую крепость — и для них это было заседание. Пункт повестки. Расторжение союза. Передача имущества. Следующий вопрос.

Люди поднимались, перешёптывались, поправляли складки одежд. Кто-то бросал на меня взгляды: насмешливые, жадные, испуганные. Я стояла посреди зала и вдруг почувствовала страшную усталость.

Не героическую.

Не красивую.

Такую, от которой хочется лечь прямо на холодный камень и сказать: всё, хватит, я больше не могу быть сильной.

Но рядом прошла Кетеван.

Она задержалась на миг. Достаточно близко, чтобы я почувствовала запах её духов — сладкий, густой, с ноткой граната.

— Ты пожалеешь, — прошептала она так тихо, что услышала только я.

Вот теперь голос был настоящий.

Без слёз.

Без нежности.

Я повернула голову.

— О Шавцихе?

Она улыбнулась уголком губ.

— О том, что не умерла тихо.

И ушла.

Я смотрела ей вслед, пока красное платье не исчезло за колоннами.

Внутри меня стало очень тихо.

Леван тоже услышал? Не знаю. Его лицо оставалось каменным. Но он смотрел не на Кетеван. На меня.

— Что она сказала? — спросил он.

Я усмехнулась.

— Забавно. Когда я была вашей женой, вас не особенно интересовало, что мне говорят.

Он поморщился, будто я ударила по больному месту. Или по гордости. У таких мужчин это часто одно и то же.

— Тамара…

— Не называйте меня так.

Слова сорвались сами.

Он застыл.

И я тоже.

Потому что на мгновение забыла: я не Арина. Не здесь. Не теперь. Для него я — Тамара. Для всех я — Тамара. Женщина, которой больше нет. Или которая, может быть, ещё где-то внутри этого тела, в темноте, смотрит моими глазами и молчит.

Мне стало страшно.

По-настоящему.

Кто я теперь?

Украла ли я чужую жизнь — или меня бросили в неё, как в горящий дом?

— Вам нужно собрать вещи, — сказал Леван после паузы. — До заката вас проводят в южные покои. Утром отправитесь.

— Как щедро. Целая ночь в доме, из которого меня сегодня выгнали.

Его челюсть напряглась.

— Это всё ещё твой дом.

Я посмотрела на него.

На этого красивого, страшного мужчину, который, кажется, даже сейчас не понимал, что именно сделал.