— Нет, князь. Дом — это место, где тебя ждут. А не где тебе зачитывают развод при беременной любовнице.

Я развернулась и пошла к выходу.

Ноги дрожали. Спина горела от десятков взглядов. Я не знала, куда идти, но тело знало. Память Тамары вела меня коридорами: мимо фресок с драконами, мимо окон, за которыми багровело вечернее небо, мимо слуг, отводящих глаза.

Никто не поклонился.

Ещё утром, наверное, кланялись.

Статус женщины в этом мире оказался тонкой нитью, привязанной к мужской милости. Дёрнул мужчина — и всё, ты уже никто.

Я вошла в покои Тамары и закрыла дверь.

Только тогда позволила себе согнуться.

Не заплакать. Нет.

Слёз не было.

Была дрожь. Мелкая, злая, унизительная. Меня трясло так, что зубы стучали. Я прижала ладони к лицу и впервые за всё это время попыталась вспомнить последнее, что было до пробуждения.

Дождь.

Фары.

Телефон на пассажирском сиденье.

Сообщение от бывшего мужа: «Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».

Потом резкий свет.

Удар.

И этот зал.

Я медленно опустилась на ковёр.

— Я умерла? — прошептала я.

Комната не ответила.

Она была красивой и мёртвой. Серебристые занавеси. Низкий столик. Зеркала в тёмных рамах. Шкафы, полные платьев, в которых Тамара, наверное, пыталась быть достойной женой. На туалетном столике — гребень с жемчугом, флаконы духов, засохшая веточка белых цветов.

И ни одной живой вещи.

Ни письма от подруги. Ни книги с загнутым уголком. Ни смешной безделушки. Ничего, что говорило бы: здесь жила женщина, а не обязанность.

Я поднялась и подошла к зеркалу.

На меня смотрела незнакомка.

Бледное лицо. Тёмные волосы, заплетённые слишком туго. Большие глаза — серые с зелёным оттенком. Красивые. Усталые. Под ними тени. Губы искусаны.

Тамара Орбелиани.

— Прости, — сказала я ей.

Зеркало дрогнуло.

Я отшатнулась.

На миг в отражении появилась не я. Другая женщина — та же внешность, но взгляд мягче, испуганнее. Она стояла будто за стеклом, прижимая ладонь к груди.

И прошептала без звука:

«Найди».

— Что найти?

Отражение снова стало обычным.

Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

Может, я схожу с ума. Может, всё это — последняя вспышка умирающего мозга. Может, я всё ещё в машине, зажатая между сиденьем и металлом, а Леван, Кетеван, Совет и Шавцихе — просто бред.

Но ожог на запястье болел слишком реально.

Я обернулась к комнате.

Найди.

Что?

Я начала искать.

Сначала неумело, почти стыдясь, будто рылась в чужой жизни. Потом быстрее. Открывала ящики, перебирала ленты, бумаги, украшения. В одном ларце нашла письма от Левана — старые, официальные, холодные. Не любовные. Приглашение на приём. Уведомление о поездке. Короткое: «Я не вернусь к ужину».