Все испуганные.

Все настороженные.

Все живые.

Я стояла на ступенях перед ними, в простом тёмном платье, с меткой на открытом запястье. Ветер трепал волосы, Шавцихе гудела за спиной, а в груди было так тихо, будто я наконец перестала ждать, что кто-то назовёт меня правильно.

Я сама могла.

— Я, Тамара Орбелиани, — сказала я.

Имя прозвучало над двором.

Не чужое.

Не украденное.

Не временное.

Моё — потому что я выбрала не тело, а путь.

— Принимаю Шавцихе как свободную крепость для драконят, отверженных родами, Советом, страхом и ложью. Ни один ребёнок не будет назван материалом. Ни один дар — дефектом. Ни один дом не будет иметь права забрать того, кто ищет здесь защиты, без согласия самого ребёнка и Матери гнезда.

Темур выпрямился.

Мариам впервые улыбнулась.

Лука, стоявший между ними, поднял руку и помахал мне — совсем по-детски, неловко, счастливо.

И Шавцихе поклонилась.

Не мне одной.

Им.

Каменные башни дрогнули, двор залило серебряным светом, и все дети разом ахнули.

Я подумала: вот он, настоящий финал мести.

Не бывший муж на коленях.

Не поверженный Совет.

А дети, которые больше не ждут, когда их придут уничтожать.

Леван пришёл вечером.

Один.

Без плаща князя. Без меча. Без драконьей силы, которая раньше шла впереди него, как невидимый шторм. Теперь он казался почти обычным человеком — высоким, бледным, слишком усталым для своего возраста.

Я встретила его в саду, у восстановленного фонтана.

Вода больше не была мёртвой. В ней отражалось небо, а на дне лежал синий обломок старой печати — не спрятанный, а оставленный как память.

Леван остановился в нескольких шагах.

— Можно?

Раньше он не спрашивал.

— Можно.

Он подошёл, но не слишком близко.

Между нами была вода.

Хорошо.

Иногда воде легче держать границы, чем людям.

— Я уезжаю, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Куда?

— В земли Арагвели. То, что осталось без источника, нужно удержать от распада. Не властью. Работой.

Я кивнула.

— Это правильно.

Он посмотрел на фонтан.

— Я долго думал, что если однажды скажу правду, она что-то исправит.

— Правда не исправляет прошлое.

— Да.

Он сжал руки.

Без перчаток. На пальцах больше не было родового кольца.

— Тамара…

Я не поправила.

Он имел право произнести это имя только потому, что теперь знал: оно не принадлежит ему.

— Я пришёл не просить вернуться. Не просить начать сначала. Не просить оставить мне место рядом.

Голос у него дрогнул.

— Я пришёл сказать: прости.

Ветер шевельнул воду.

Я молчала.

Он не торопил.

— Прости, что не услышал. Что поверил удобной лжи. Что позволил твоей боли стать фоном моей жизни. Что вспомнил о правах только тогда, когда потерял. Прости за ребёнка. За Луку. За все «завтра», которые стали твоей смертью.