Мариам молчала. У неё под глазами лежали тени, но взгляд стал мягче. Впервые мёртвые шли за ней не тяжёлой свитой, а тихими провожатыми, которые знали: их услышали.

Марта стояла на верхней ступени.

Она не плакала.

Разумеется, нет.

Просто вытирала руки о фартук так часто, что ткань давно стала мокрой.

— Долго же вы, — сказала она хрипло.

Я попыталась улыбнуться.

— Были небольшие трудности.

Тариэл, шедший позади, усмехнулся:

— Небольшие. Всего-то первый источник, переворот Совета, младенец-сосуд и бывший князь без дракона.

Марта посмотрела на него.

— А вы, господин Месхи, всё ещё хамите, значит, жить будете.

— Утешительно.

Леван, бледный, ослабленный, с повязкой под дорожным плащом, остановился у ворот.

Он не вошёл.

И я заметила это не сразу.

Раньше он входил в любой дом так, будто мир обязан был расступиться. Теперь стоял на пороге Шавцихе и ждал. Без приказа. Без права. Без уверенности, что его пустят.

Дом молчал.

Я тоже.

Лука проснулся у меня на руках и повернул голову. Серебристые глаза — уже живые, ясные — нашли Левана.

— Он может, — сказал мальчик тихо.

Шавцихе вздохнула.

Ворота за спиной Левана не закрылись.

Он опустил глаза.

— Спасибо.

Не мне.

Не дому.

Ребёнку.

И от этого простого слова во мне что-то болезненно сжалось.

Через три дня Шавцихе объявили свободной крепостью.

Не Совет.

Совета больше не было в прежнем виде. После пробуждения первого источника родовые дома не смогли притвориться, что ничего не произошло. Документы Утонувшего монастыря разошлись по источникам, как огонь по сухой траве. Имена детей звучали в камнях, в чашах, в родовых залах. Гиорги Арагвели был связан печатью первого источника. Сурена увезли под стражей тех самых родов, которым он годами продавал ложь.

Кетеван осталась жива.

Я не знала, правильно ли это.

Её забрали женщины Мтиулури — не с почестями, не с торжеством, а с молчанием, в котором было больше наказания, чем в крике. Младенец, теперь обычный ребёнок с громким плачем и слабой золотой искрой, остался под присмотром лекарок Шавцихе до решения источников. Кетеван просила увидеть его один раз.

Я позволила.

Она держала сына так, будто боялась, что он рассыплется, если дышать слишком громко. Не просила прощения. Не оправдывалась. Только прошептала ему:

— Живи не для меня.

Возможно, это было первое честное материнское слово, которое она произнесла.

А может быть, мне просто хотелось верить, что даже в ней осталось что-то, кроме яда.

Свободной Шавцихе объявила сама земля.

В день признания дети выстроились во дворе. Не только наши трое. Из ближайших родов уже начали привозить тех, кого раньше прятали: девочку с чешуёй на висках, мальчика, который говорил с дождём, близнецов с разными крыльями, младенца, у которого вместо плача изо рта вылетали искры.