Метка на запястье снова кольнула.

— Это источник?

Марта помрачнела.

— То, что от него осталось.

Я подошла ближе. Каменная чаша была холодной. Пустой. Но когда я наклонилась, на самом дне мелькнуло отражение.

Не моё.

Детские глаза.

Я резко отшатнулась.

— Там кто-то есть.

— Не смотри долго, — сказала Марта. — Дом показывает не только то, что есть. Иногда то, чего боится.

— Дети в безопасности?

Марта молчала слишком долго.

— Насколько возможно в доме, который ищет Совет.

— То есть нет.

— То есть они живы.

Вечер окончательно опустился на Шавцихе. Марта отвела меня в комнату на втором этаже. Не роскошную — простую, с камином, тяжёлой кроватью, старым сундуком и окном на горы. На столе уже стоял ужин: хлеб, сыр, миска горячей похлёбки.

— Ешь.

— Я не голодна.

— Все, кто говорит так после дороги, потом падают в обморок в самый неподходящий момент. Ешь.

Я послушалась.

И только когда первая ложка горячей похлёбки обожгла язык, поняла, что не ела почти сутки.

Марта сидела напротив и вязала что-то серое, похожее на детский шарф.

— Леван знает? — спросила я.

— О чём?

— О детях.

Спицы замерли.

— Если бы знал, здесь уже стояли бы его люди. Или люди Совета. Иногда разница только в гербе на плаще.

— Тамара хотела ему сказать.

— Тамара много чего хотела. Хотеть — не значит успеть.

— Она боялась его?

Марта подняла глаза.

— Она боялась, что он не поверит.

Почему-то это оказалось ещё хуже.

Я отодвинула миску.

За стеной что-то скрипнуло.

— Это дом? — спросила я.

— Дом.

Скрип повторился.

Потом — тихий звук.

Всхлип.

Я застыла.

Марта тоже.

Её лицо стало каменным.

— Тебе нужно спать.

— Это ребёнок.

— Тебе показалось.

За стеной снова заплакали.

Тихо, сдавленно, так плачут дети, которые уже знают: если плакать громко, придут плохие взрослые.

Я поднялась.

— Где они?

Марта встала передо мной.

— Не сейчас.

— Где они?

— Они не готовы.

— К чему? Ко мне?

— К любой взрослой женщине, которая может привести за собой смерть.

Слова были жестокими. Но честными.

Я посмотрела на закрытую дверь. Плач стал тише, будто ребёнок зажал рот ладонью.

И во мне что-то оборвалось.

Я больше не была женщиной из маршрутки, которая везёт две сумки после развода. Не была Тамарой, молча умирающей в золотой клетке. Не была княгиней, изгнанной в проклятую крепость.

Я была просто взрослым человеком, который слышит, как за стеной плачет ребёнок.

— Марта, — сказала я. — Я не знаю, как быть хозяйкой крепости. Не знаю, как быть княгиней. Не знаю, как управлять магией. Но я знаю одно: если ребёнок плачет за стеной, я не лягу спать.

Старуха закрыла глаза.

На её лице отразилась такая усталость, будто она держала этот дом на плечах много лет.