А Ромулус никак не мог начать бой. Физически тяжело напасть на человека, в котором нет агрессии и страха. Вся сила, решимость и злость, словно бы обтекают такого человека. Не выходит зацепиться. Убивает ведь не пуля, а мысль, а тут мысль не может родиться. Должно быть мучительное состояние.
С трибун слышалось недовольные выкрики, свист, улюлюканье, а Ромулус переминался с ноги на ногу и не мог напасть. Он раздраженно развернулся к трибунам и громогласно зарычал. Трибуны чуть притихли, но недовольство не ушло — неинтересно смотреть на такой «бой». Неинтересно. А Ромул все никак не начинал. Только злился.
А мне… Мне было хорошо. Это такое странное состояние…
Мы торчали друг против друга уже минут пять. Ромулус ярился, трибуны откровенно нас освистывали, уже не реагируя ни на какие «взрыки». А мне было хорошо. Это состояние не описать словами, можно только почувствовать самому.
Ромул не выдержал первым. Он плюнул под ноги и ушел.
Странно. На самом деле очень странно. У меня не было разочарования, недовольства или ощущения поражения, хоть освистывали меня не меньше, чем его.
Я постоял еще немного, думая, что мало ли, может вернуться надумает. Но не вернулся, не надумал. Я пожал плечами, подобрал четки и вернулся на свое место рядом с женой.
— Это что сейчас было? — тихо спросила она по-английски.
— Сатори, просветление, — ответил ей также негромко я, — Кажется именно так оно называется у монахов.
— То есть, ты наконец познал дзен? — уточнила она.
— Нет, — чуть повел я головой в отрицательном жесте, сохраняя осанку с «центральным столбом», та странная легкость не спешила покидать меня, — Дзен — нечто иное. Но где-то близко.
— Выглядело странно, — заметила она.
— Ощущалось еще странней.
— Ты знаешь его? Кто это был?
— Очень опасный мутант, который еще попортит крови, если не мне, то Логану точно.
— Почему? — прислушался к нашему разговору Ксавьер.
— Он такой же, как мы с Джеймсом, только намного старше. Он хочет вывести, вырастить, клонировать расу таких, как мы и поработить мир. Подозреваю, что он просто свихнулся за те тысячелетия, что прожил.
— Старше? Тысячелетия? — удивился Ксавьер, — А поточнее?
— Ты только что видел первого Римского Императора Ромула. Достаточно подробно?
— Вполне, — хмыкнул Хоулетт.
— Ты необычно красноречив сегодня, — хихикнула Суо.
— Видимо от просветления никак не отойду, — равнодушно пожал плечами я, — Что-то мне здесь стало неинтересно, — мельком глянув на пару, занявшую наше с Ромулусом место в круге и уже во всю дерущихся, сказал я, понимая, что и правда — не интересно.