— Как это? Рабыня? Бардак? Девственность на торг? — понимаю, для него все это дико звучит. Он же в конце концов из цивилизованной Германии родом. Пусть и застал расцвет фашизма, но был слишком мал, чтобы понимать и видеть такие вещи.
— В Азии того времени рабство было обычным делом. Как и в Европе с Америкой, впрочем, — пояснил я, — Бардаком бордель иногда называют. Красивых рабынь выкупали бардаки. И там ночь с девственницей стоит на порядок дороже, чем с обычной шлюхой. Вот и устраивают аукцион, кто больше заплатит.
— Дикость, — отвел от меня взгляд Эрик. Я лишь пожал плечами. Какие времена, такие и нравы.
— Это была европейка. Блондинка. Французская виконтесса. Аннита д' Жерден. Со взятого пиратами на абордаж корабля. Я купил сначала ее первую ночь. Потом взыграло собственническое желание владеть ей единолично. Да и деньги были. Я купил ее совсем. Она оставалась жить там же, в бардаке, но клиентом у нее был только я. Как-то так, — я замолчал.
— А что было дальше? — поторопил меня Эрик.
— Привязался я к ней. Вот что было дальше, — вздохнул я тяжело. Взял со столика стакан сока (чтобы не подавать плохого примера Эрику, я исключил любой алкоголь из своего употребления. Причем не только, когда был дома, но и когда уезжал куда либо. Мне-то от этой отравы ни холодно, ни жарко. А вот у него организм молодой, растущий, исцеляющего фактора не имеет) и отпил из него, — Даже думал бросить все и отвезти ее во Францию, домой к родителям…
— И что случилось?
— Не повез. Она за пару лет тот бардак полностью под себя подмяла. Стала там сперва «мамкой», а после владелицей. На тех, кто на нее наезжал, она меня натравливала.
— Что значит «натравливала»? — удивился Эрик, — Ты же не собака.
— Женщины… — невесело улыбнулся я, — Все мы для них, словно собачонки, когда они становятся дороги. А уж меня в то время натравить было проще простого. И так, кидался по малейшему поводу. Только цель укажи.
— Вот как, — задумался Эрик, — Не замечал за тобой особой вспыльчивости или агрессивности.
— Семьдесят лет в монастыре. Научился с собой справляться. Хоть и не до конца.
— Семьдесят лет? — уставился на меня он, — Давно хотел спросить, но как-то к слову не приходилось. А сколько тебе вообще лет, Вик?
— Сколько? — задумался я, — Сейчас 1947. Я родился где-то в 1762-ом. Получается сто восемьдесят пять лет.
— А с Аннитой ты когда встретился? — уже начал подозревать, в чем подвох, Эрик.
— Где-то в 1787-ом, кажется.
Он вообще умный парень. Догадался, что произошло с Аннитой. Не сложно было догадаться, что обычный человек сто восемьдесят лет не проживет. Не стал задавать лишних вопросов и бередить душу.