Это было… потрясающе. Сцена на крепостной стене. Призрак отца Гамлета. Замок Эльсинор изнутри. Оливье. Его первый монолог:
О, если б этот плотный сгусток мяса Растаял, сгинул, изошел росой! [4]
Я просидел как завороженный до самой последней строчки монолога:
Но смолкни, сердце, скован мой язык!
Ничто прежде не производило на меня такого впечатления. Это был взрыв. Я еще не мог понять структуру «Гамлета», уловить его тонкости – архаичные слова, незнакомый, непривычный язык, ритм и строй фразы.
Но мне казалось, что Оливье в роли Гамлета обращается ко мне – к какой-то давно исчезнувшей, древней моей части. Это было потустороннее переживание. Скорбь Гамлета по отцу, предательство матери, изменившей памяти мужа. Я плакал, раздавленный этой эпической картиной покалеченных отцов и матерей – и того, как всех нас преследуют призраки памяти. Я был слишком молод, чтобы уловить современный смысл этих слов. Но некая могучая сила прорвалась в самый центр того существа, которым я тогда был.
Глава 2 В 93 миллионах миль отсюда
Мои успехи в той первой школе-интернате равнялись нулю, так что бедным родителям пришлось пересмотреть перспективы моего образования. В полном отчаянии они искали того, кто помог бы мне совершить прыжок с шестом на сияющие вершины учености, того, кто мог бы, как они шептались, «замолвить словечко, так сказать».
Я словно очутился в какой-то запутанной шекспировской комедии – сплошные перемигивания и реплики в сторону. Полагаю, мне следовало бы чувствовать себя польщенным, находясь в центре таких интриг, но я ощущал себя болваном, выставленным на продажу. Я не хотел иметь к этому никакого отношения.
В конце концов нас вывели на загадочную фигуру – человека со связями. Моим спасителем должен был стать дядя Эдди, который, как мне объяснили, жил в районе Рест-Бей в Портколе и был «без всякого гонора» – то есть человек прямой, без двойного дна.
Так вышло, что этот великий человек, которого все звали дядя Эдди, приходился родней моему отцу. «Они купаются в деньгах», – говорил отец. Вся эта родня – престарелые тетушки и дядюшки, жившие на улице Сент-Мэри, – представляла собойкрахах из Рест-Бей. Этим словечком –крахах – презрительно называли валлийскую элиту, державшую в своих руках систему образования в Уэльсе.
Ни один из двух моих дедов подобной заносчивостью не отличался. Дедушка Хопкинс – или Дедушка Х., как я его называл, – был крепкий старикан. И обожал это демонстрировать.
Каждое утро он принимал холодную ванну, а затем вкалывал весь день.
– Я как кремень, – говорил он, вытягивал правую руку, сжимал кулак, потом растопыривал пальцы. – Видишь – совсем не дрожат. Вот это настоящая сила. В этом мире надо быть крепким. Выживает сильнейший.