На последнем четверостишии он обычно раскисал. И, утирая слезы, принимался подгонять завсегдатаев:
– Ну давайте, пейте же, пейте!
Мать вздыхала:
– Господи, опять началось. Дик, прекрати!
Он ее не слушал.
– Пейте! Ну же, чертовы бездельники! Пейте, ибо скоро все мы обратимся в этот чертов прах! Чья очередь ставить?
Мать пугало его пьянство и беспрестанное курение – по две пачки сигарет в день. Переходя на крепкие напитки вроде виски, он становился непредсказуемым и начинал спорить по любому поводу.
– Эй, Дикки-бой, угомонись! – кричала она ему с другого конца барной стойки. – Хватит уже! Отпусти людей, им пора по домам!
За всем этим цинизмом скрывался хрупкий и сентиментальный старик. Он сводил мать с ума, без конца крутя две заезженные пластинки. Одна – What a Wonderful World Луи Армстронга, другая – подборка хитов 1950-х в исполнении роскошного оркестра Джеки Глисона с Бобби Хэкеттом на трубе. Особенно он любил «I’ll Be Seeing You».
Мой старик твердил мне раз за разом: «Никогда не жалуйся. Вы, молодежь, не цените того, что имеете! Вам не на что жаловаться. Смотрите на животных. Собаки, кошки и птицы не сидят и не размышляют о смысле жизни. Они просто, черт возьми, живут. И нам следует поступать так же».
Глава 17 Смерть придет тогда, когда придет
Наконец настало время съемок «Человека-слона». Фильм рассказывал историю доктора Фредерика Тривза (его играл я), который вызволяет человека с тяжелой врожденной деформацией по имени Джон Меррик из балагана, где того мучают на потеху публике. У режиссера Дэвида Линча был великолепный оператор Фредди Фрэнсис, и они снимали в черно-белом формате – сложнейший грим Человека-слона смотрелся бы в цвете слишком аляповато.
Снимать в черно-белом на исходе 1970-х – случай исключительный. В таком масштабе это делали лишь однажды – в шедевре Питера Богдановича «Последний киносеанс». Фредди Фрэнсис был гением ракурса и художественного решения кадра. Он умел выстроить контровой свет так, что декорации казались прозрачными. Мы снимали в Ист-Энде, среди полуразрушенных доков, и это создавало мрачную, давящую атмосферу, наполненную навязчивыми образами.
На роль Джона Меррика, Человека-слона, утвердили британского актера Джона Херта. Я искренне ему сочувствовал: ради преображения в своего персонажа ему приходилось высиживать в гримерном кресле по несколько часов в день. Лично мы знакомы не были, хотя оба учились в RADA в начале 1960-х, но я знал, что актер он выдающийся. За ним уже были блестящие работы, в том числе Калигула в телесериале «Я, Клавдий».