– Господи, ну сколько можно? Это же такая тоска. Этот мрачный Омар, как бишь его там!
А теперь она выписывала эти строки уже со всей подобающей серьезностью.
Твои надежды гибнут, человек! Иль расцветают… и тогда, как снег, Упавший на песчаный лик пустынь, Сверкнув на миг, уносятся навек.
– Он был хорошим человеком, твой отец, – сказала она мне. – Но, когда мы встретились, он совершенно не знал себе цены. Боялся за себя постоять. Мне пришлось его расшевелить, заставить бороться. Он не хотел никого обижать, и люди этим пользовались. Вечно хорохорился, костерил все подряд, но я видела его насквозь. Он был одинок. Мне всегда будет его не хватать, хотя бывали времена, когда я готова была его прибить. И хоть порой он доводил меня до белого каления, я его любила.
Я вспомнил, как после смерти дедушки Йейтса от рака легких сел на поезд из Лондона в Порт-Толбот. Стоял промозглый холодный день, и похороны прошли на кладбище в верхнем конце Диффрин-роуд. Там старый дедушка Йейтс наконец воссоединился со своей обожаемой дочерью Дженни в одной могиле.
За кладбищенскими воротами меня ждали двое пожилых мужчин – сослуживцы деда Чарли Блоуэр и человек по прозвищу Смайли.
Чарли выразил соболезнования.
– Мы уважали твоего деда, – сказал Чарли. – Хороший был человек, но волк-одиночка.
– Он ни разу не пропустил ни дня на работе, – сказал Смайли, – даже когда дочь умерла.
Так было заведено у мужчин в нашем городе и в нашей семье: не поднимай головы, работай, не давай чувствам воли. Когда умерли дед с отцом, меня поразило, какими скудными были их мечты и радости по сравнению с моими – и сколько всего они, наверное, хотели увидеть и сделать, но так и не смогли. Они довольствовались сущими крохами. В день смерти отца я забрал его вещи из больничной палаты: очки для чтения, ручку, книгу и автомобильную карту Америки. Он подчеркнул названия, звучавшие для него экзотически, – Небраска, Нью-Мексико. Свои последние дни отец провел в мечтах о том, как мы вдвоем отправимся в невероятное приключение – проедем на машине от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, только он и я.
Глава 18 Он человек, и от этого еще страшнее
Мужчина один на сцене. Он произносит: «Ты рождаешься в культуре трагедии. Трагедия впиталась в твои кости. Страна немыслимой красоты. И с первого же мгновения жизни печаль проникает в тебя».
«Господи боже, – подумал я, –вот это текст». Невероятно талантливый драматург и режиссер Дэвид Хэйр прислал мне пьесу «Правда» – сатиру на культуру таблоидов 1980-х, написанную в соавторстве с Говардом Брентоном. Я сразу понял: хочу играть Ламберта Ле Ру. Ле Ру – беспринципный белый южноафриканец, медиамагнат, отчасти списанный с Руперта Мердока.