Dan Steinberg/Variety/Penske Media, Getty Images
Моя любимая большая семья на воскресном бранче в отеле Bel-Air. Слева направо: Бьянка Арройяве, Тара Арройяве, Амелия Исагирре, Кесанг Шреста, Валентина Сабогаль. 2025 год
Я с друзьями и семьей на премьере «Тора». Слева направо: Тара Арройяве, Стелла Хопкинс, я, Тенцинг Шерпа-младший, Кесанг Шреста и Тензинг Шерпа. 2011 год.
WENN Rights Ltd/Alamy Stock Photo
Приложение 2 Сборник любимых стихов Когда у меня просят совета, я обычно теряюсь и впадаю в ступор. Не хочется казаться навязчивым или слишком серьезным. Ну как я могу кому-то что-то советовать? Я не знаю Правил Игры. Я никогда их не знал – просто потому, что моя собственная жизнь всегда была эдакой путаницей и головоломкой (в хорошем смысле, потому что до сих пор она складывалась весьма неплохо). Оглядываясь назад, лет на 50, я вспоминаю то ясное декабрьское утро в Лос-Анджелесе, когда меня вдруг озарило: моя жизнь – это вообще не мое собачье дело ; и, что еще более тревожно, я осознал, что она никогда не была моим делом. Это трудно объяснить, но я почувствовал, словно за мной присматривала какая-то иная сила, какая-то другая сущность. Странное ощущение. Я до сих пор не могу объяснить это внезапное озарение, поскольку это было именно озарение – звонок будильника, вырвавший меня из сна. И это был мой первый глоток свободы от всепоглощающего чувства безнадежности. До этого моим главным решением проблем всегда было: «Ну и что? Какая разница? Молчи. Не лезь. Не высовывайся. Ничего не чувствуй». И эта эмоциональная нечувствительность, казалось, отлично работала долгое-долгое время. Но если снова вернуться в мои почти забытые школьные годы, то вспомнится еще один сюрприз, о котором я уже упоминал: наш учитель английской литературы вдруг вызвал меня и велел встать перед всем классом. Зачем? Чтобы прочесть стихотворение. Стихотворение? Я? «Да, ты». Мне было 15. Я не знал о поэзии ровным счетом ничего. Стихи – это скука смертная, но учитель предложил именно мне прочесть стихотворение классу, набитому угрюмыми, равнодушными подростками. Почему он вызвал именно меня? Я же виртуозно владел искусством оставаться незаметным. Я был человеком-невидимкой. Не смотрите на меня. Не разговаривайте со мной. Но меня по какой-то неведомой причине вывели на чистую воду. Я неохотно вылез из-за своего укрытия – парты на самом последнем ряду – и поплелся к учительскому столу. Встал там как идиот. Что дальше? Учитель протянул мне тяжеленный том «Золотой сокровищницы» Палгрейва. Одного вида этой книги было достаточно, чтобы броситься наутек. Но ничего не поделаешь: книга была открыта на стихотворении, которое мне предстояло прочесть. Это был «Западный ветер» Джона Мейсфилда. Я уставился на страницу, не зная, что делать. – Ну, давай же, – поторопил учитель. – Читай. Я набрал в грудь побольше воздуха и начал декламировать стихи классу, полному равнодушных оболтусов. Я старался не смотреть