О чем это он?
– Давай-давай. Не заставляй нас ждать.
В его голосе не было ни суровости, ни угрозы. Старина Артур Кодлинг знал все уловки угрюмых мальчишек; он видел наши страхи сквозь любые маски.
С неохотой я поднялся и поплелся к указанному месту рядом со столом мистера Кодлинга. Он вручил мне увесистый том – «Золотую сокровищницу» Палгрейва[6] .
Затем, ткнув пальцем в заложенную страницу, старина Артур Кодлинг сказал:
– Прочти это классу.
Меня впервые попросили что-то продемонстрировать, исполнить или прочесть вслух перед толпой таких же угрюмых мальчишек. Обычно я отсиживался на задней парте.
Не высовывайся. Не лезь. Никому не верь.
Стихотворение называлось «Западный ветер» – его написал Джон Мейсфилд, поэт-лауреат Великобритании.
Я знал его стихотворение «Корабли», но это прежде не встречал. Мне стало любопытно, о чем оно, и я начал читать:
Вернись к нам, западный ветер, переполненный криком птиц, Вернись, чтоб высушить слезы, что застыли в ямах глазниц. Повей нам из дальней дали, из-за древних бурых холмов, Принеся дыханье апреля и густой аромат цветов. Он из мест, где уставшим сердцем суждено обрести покой, Где от яблок склонились ветки и воздух пьянит, как настой, Где зеленой травы прохлада так и тянет прилечь на ней, Где напевы дрозда, как флейта, раздаются среди ветвей. «Скажи, разве ты не вернешься домой, в свой брошенный край, Где приходит на смену апрелю в белоснежных одеждах май, Где такое щедрое солнце, теплый дождь и веселый гром? Ответь, разве ты не вернешься в свой когда-то забытый дом? <…> В край фиалок, сердец горячих и поющих в ветвях дроздов, К тем прекрасным западным землям, где мой дом, где мой отчий кров [7] .
Мальчишки не плачут. Мне хотелось. Но я не стал. Я вернул книгу мистеру Кодлингу.
Ребята притихли – ни ухмылок, ни насмешек. Мистер Кодлинг посмотрел на меня.
– Спасибо. Весьма недурно.
Глава 4 День дурака
Четыре года спустя, после двух школ-интернатов, я достиг зрелого возраста 17 лет – со скверными оценками и эдаким налетом социальной изоляции.
Я с матерью и отцом стоял на кухне за пекарней – в тесной квадратной комнатке, служившей нам заодно гостиной и столовой. Мы собрались в кино, в «Плазу». Это был наш пятничный ритуал, но тот вечер омрачала тень. Ее отбрасывал мой школьный табель. Табели всегда приходили на каникулах в белом конверте на имя мистера и миссис Р. А. Хопкинс, Коммершиал-роуд, 19, Порт-Толбот, Гламорган.
Вот он, мой приговор, прислоненный к заварочному чайнику с традиционным ивовым узором на кухонном столе, – ждет, когда его вскроют и прочтут. Зачем? Чтобы лишний раз напомнить матери с отцом о феерической тупости их сына? Эти запечатанные смертные приговоры всегда приходили в разгар каникул, и конверты всегда стояли вот так, заставляя меня целыми днями ломать голову:почему мне не дают вскрыть их ?