Тогда я одергивал себя:потому что они предназначены не тебе, болван .

А потом отвечал самому себе:а может, грохнуть этот дурацкий чайник с ивовым узором об этот дурацкий стол – вдребезги – и изменить реальность моего мира? Причина и следствие. Нет чайника – нет табеля, нет школы – нет меня. Незачем было гадать, что в белом конверте. Все та же заезженная песня, очередной ржавый гвоздь в крышку моего гроба.

В этот веселенький первоапрельский вечер час расплаты наконец настал.

Отец вскрыл конверт и достал аккуратно сложенный табель. К табелю была приколота записка. Такого раньше не бывало. Письмо? Отец мельком взглянул на оценки, быстро пробежался глазами по списку моих прегрешений, а затем переключился на приложенное письмо. Он читал медленно. Я следил за его лицом, ловя хоть малейший проблеск реакции. Ничего. Дурной знак.

– Что там? – спросила мать.

Я ничтожество. Вот и всё. Можно не разжевывать.

– «Уважаемые мистер и миссис Хопкинс! С сожалением и разочарованием вынужден сообщить, что успеваемость Энтони не соответствует образовательным стандартам нашей школы. К сожалению, он не проявляет ни малейшего интереса к преподаваемым здесь академическим дисциплинам. Равно как не проявляет ни малейшего интереса к спортивным занятиям, предлагаемым нашим учреждением, – будь то регби, крикет или любая иная физическая активность. Кроме того, он склонен сторониться других учеников. С уважением, Дж. Идвал Рис, директор».

Старый Ворон был чертовски прав. Я и впрямь был склонен держаться в стороне. А школа и впрямь, как обещалось, «поддерживала высокий уровень образования и безупречную репутацию». Все сходились в одном – проблема была исключительно в болване, стоявшем перед родителями в их душной кухне с единственным окном, глядевшим в серую бетонную стену соседней лавки.

Отец завел привычную шарманку: «Ну и что с тобой делать? Я просто места себе не нахожу. Ты же совершенно безнадежен. Кем ты вообще в этой жизни станешь с таким отношением? Мы же из кожи вон лезем, чтобы дать тебе образование. Получается, выкидываем чертовы деньги на ветер! Да что ж у тебя в голове-то творится, а? Может, тебя врачу показать надо? Неужели ты вообще ни на что не способен? Никакого толку от тебя нет. Не знаю даже, что…»

В точку, пап. Прямо в яблочко. Никакого толку.

За меня вступилась мать: «О господи, да оставь ты его в покое!»

Мать мирилась с большинством моих изъянов и промахов. Она вообще была стоиком. «Чему быть, того не миновать».

А вот отец, мой старик, – он все носил в себе. Когда я был совсем мальчишкой, он брал меня с собой развозить хлеб – в фургоне, на борту которого было выведено «А. Р. ХОПКИНС И СЫН». Я видел его только в профиль, слева. Иногда мне делалось не по себе: я сидел, слушал гул мотора, скрежет переключаемых передач, мерное тук-тук дворников – и не мог отделаться от мысли, что у отца есть только левая половина лица. Все детство мне снилось, что он ненастоящий – просто ходячий профиль.