Скосив небольшой клочок лужайки или накопав картошки на узкой полоске земли, отец останавливался поболтать с Бертом. Они закуривали Woodbine и, глядя в мягкое вечернее небо, заводили философскую беседу:

– Да-а. Завтра опять будет погожий денек. А вечера-то все короче. Скоро осень.

– Когда уже эта чертова война закончится? Слыхал про Тревора Уильямса?

– Нет, а что?

– Погиб.

– Не может быть.

– Ага. В Северной Африке.

– Да уж, ну, пора спать. Мне завтра в первую смену. Спокойной ночи, Дик.

– Спокойной ночи, Берт.

Я вслушивался в эти диалоги и запоминал их. В голове у меня звучало множество чужих голосов, а своего собственного не было – и я молчал. Играл на пианино, рисовал и жил один в своем мире, где не было ни звука, кроме классической музыки. Я был убежден, что всех обхитрил, сделавшись самодостаточным.Я им всем покажу! Какой смысл сближаться с кем бы то ни было? Ведь все равно конец неизбежен. Смерть всегда была где-то рядом, и, когда она забирала нас или тех, кого мы любили, это нужно было переносить со стоическим смирением.

Мисс Томас, наша добрая седовласая учительница начальных классов, выучила разношерстную ватагу оборванцев и непосед молитве «Отче наш» и Двадцать третьему псалму[8] . Она старалась, чтобы мы запомнили слова, которые она выводила мелом на доске, – хотя многие из нас еще и читать-то не умели. Это были могущественные, таинственные слова, и хотя читал я из рук вон плохо, однажды цветные буквы на доске вдруг сложились для меня воедино, и именно эти строки я выучил на удивление быстро.

На следующий день мисс Томас неожиданно попросила меня встать и прочитать начало «Отче наш». Будучи из породы людей, живущих по принципу «Всё или ничего», я оттараторил и молитву, и псалом – без единой запинки. Мисс Томас была довольна, и в тот же день, когда мама пришла за мной, чтобы отвезти домой на автобусе, я подслушал, как мисс Томас рассказывает ей о моем ответе.

Это был мой первый хороший отзыв!

Когда мы вернулись домой, мать попросила меня прочитать начальные строки молитвы. Я снова оттарабанил «Отче наш» и «Господь – Пастырь мой» целиком, скороговоркой, как попугай, без малейшей интонации или выражения.

Мать была очень рада. Надежда в ней еще теплилась.

Потом она попросила меня повторить то же самое для отца.

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится…

Отец хмыкнул:

– Не верю я в эту чепуху. Сказки для дурачков.

Мой первый разгромный отзыв!

Таков уж он был. Как и его отец – убежденный атеист. Зла он не желал. Ну и ладно. Живи и давай жить другим.

* * *

В тот вечер, когда пришел табель, напольные часы в углу отсчитывали секунды, а родители стояли, будто окаменев от разочарования. Я не жалел себя – мне было жаль только их. Они молчали, раздавленные. Не могли на меня взглянуть, а может,не хотели . Как будто я был чем-то неживым.