Порт-Толбот казался одновременно новым и хорошо знакомым, словно я уже жил здесь когда-то – не в прошлой жизни, а в этой. У меня было ощущение легкого помешательства. Спустя 70 лет я по-прежнему нередко ловлю себя на том же – на том, что люди называют «не все дома». Не безумие, нет, – просто будто стоишь чуть в стороне от реальности.

У моих родителей тоже случались приступы странности.

Одним сырым субботним днем в середине сентября, когда я был еще мальчишкой, мы с матерью пробирались по тропе на склоне невысокой горы над Брэкен-роуд к фермерскому коттеджу под соломенной крышей – запущенной развалюхе. Там много лет жил старик, мистер Уильямс, и внутри его домик представлял собой настоящий склад рухляди: медные кувшины, горшки и тарелки громоздились на кухонном столе, на стульях валялись пальто и башмаки, а на продавленном диване высилась гора газет. На стене у самой входной двери висели оленьи рога, а напротив – написанная маслом картина в раме с изображением озера и серых гор.

Мать отдала мистеру Уильямсу шесть шиллингов за рога и два – за картину. В придачу тот бесплатно отдал древний медный диск, к которому была приварена черная стальная ручка. У матери был талант находить всякое барахло и возвращать ему блеск. Она повесила картину на специальную рейку над старым пианино в нашей гостиной, а рога – в прихожей у входной двери. (Тот плоский медный предмет с черной стальной ручкой до сих пор у меня, и я до сих пор понятия не имею, для чего он предназначался. Сковорода? Жаровня?)

В тот день, когда мы, купив рога и картину, шли обратно через мокрое поле к проселку, перед самым бревенчатым мостиком, ведущим на Тай-Фрай-роуд, мать вдруг остановилась и спросила: «Что бы ты делал, если бы я убежала и ты меня больше никогда не увидел?»

Я поднял на нее глаза. Ее лицо выглядело осунувшимся и бледным, она смотрела через поля в пустоту. День был пасмурный. Нависли тяжелые дождевые тучи. На что она смотрела? И зачем задала мне этот вопрос? Если она убежит, это будет моя вина?

Я испытал то, что, наверное, чувствует собака или кошка, когда хозяин уходит, – неизвестно, когда он вернется и вернется ли вообще. Ее слова упали в мою жестяную черепушку и остались там, запертые, как сбережения на черный день.

Когда мы вернулись домой, мать велела мне сесть, тихо читать «Гензель и Гретель» и не вертеться. Читать не хотелось. Я пытался усидеть на месте, но все время ерзал. Хотелось бегать, играть. На каминной полке тикали немецкие часы. Это был унылый звук – звук тишины и безмолвия; все замерло, почти застыло. Мне казалось, за мной кто-то наблюдает.