Однажды утром старшая сестра попросила меня зайти к ней в кабинет. Она сказала:

– Я просто хочу, чтобы вы знали – хотя, думаю, вы и сами понимаете, – что ваш отец умирает. Я знаю, ваша мать верит, что он поправится. Говорить ей правду нет смысла.

Я поблагодарил сестру и сказал, что уже и сам догадываюсь – конец близко.

– Вот и хорошо. Лучше смотреть правде в глаза. На самом деле ему остались считаные дни. Мы держим его на седативных, он не мучается.

Оставалось только ждать. Смерть придет тогда, когда придет. Каждое утро я стремился выбраться из дома – подальше от тени, нависшей над скорбным жилищем моей бедной матери. Просто чтобы вдохнуть воздуха. Я использовал для этого любые предлоги.

Однажды он сел в постели и уставился в угол комнаты.

– Что? – спросил я.

– Посмотри туда! – сказал он.

Я ничего не видел.

– Там стоят мои мать и отец, – сказал он.

В один из дней в самом конце отец попросил меня – как потом оказалось, в последний раз:

– Прочитай мне «Гамлета».

Когда я произнес первые слова, отец закрыл глаза, откинул голову и беззвучно зашевелил губами, повторяя за мной знакомые строки.

Быть или не быть – таков вопрос; Что благородней духом – покоряться Пращам и стрелам яростной судьбы…

Я читал наизусть страницу за страницей. Когда я замолчал, он приподнял голову и посмотрел на меня, все еще дивясь собственному сыну – такому бестолковому во всем остальном и на удивление одаренному вот в этом.

– Господи, – сказал он. – Как ты выучил все эти слова?

* * *

Утром в день смерти моего отца, 30 марта 1981 года, я снова спускался с холма от Хоув-авеню к Ньюпорт-роуд. Я обратил внимание на желтеющий ракитник вдоль аллеи и первые распускающиеся цветы вишни. В парке собака носилась за мячом и лаяла на детей, игравших на траве. Женщины торопились по дорожкам к магазинам, некоторые бежали, чтобы успеть на автобус до центра. Обычная, будничная суета, гомон и визг самой жизни. Как такое возможно, что скоро моего отца в этом мире не будет – а все это останется?

В одиннадцать вечера зазвонил телефон. Время пришло.

У матери было каменное лицо, пока мы ехали в больницу. Молчание. Все вокруг замерло. Улицы тонули в желтом мареве фонарей. Через дорогу метнулся кот. Он просто занимался своим делом. Выживал.

Когда мы дошли до тихой палаты, дежурная медсестра попросила подождать несколько минут.

Вошел молодой врач-индиец и сообщил, что все кончено. Он взял мою мать за руку. Его участливые дежурные слова не утешали – только усиливали ужас.

– Он ушел спокойно, миссис Хопкинс. Он теперь в лучшем мире.

Да неужели? В лучшем мире? Меня начала разбирать злость – отец и дед на моем месте наверняка тоже бы разозлились, – но я сдержался. Я уже умел это делать, потому что больше не пил. Вместо того чтобы хлопнуть дверью, я лишь кивнул и сказал: