В мой первый рабочий день съемки шли в мрачном закоулке неподалеку от лондонских доков. Темные викторианские здания давили на психику. От меня требовалось просто пройти по улице. Дэвид Линч предпочитал делать много дублей – так поступали и Стэнли Кубрик, и Дэвид Лин, и другие режиссеры-«визуалы». Но я не возражал. Работа была не пыльная. В те годы я вообще не имел ничего против того, что приходится ждать. Актерам в кино за ожидание и платят. На тех съемках я прочел несколько книг, и самой тяжелой битвой для меня оказалась борьба с искушением налопаться пончиков из фудтрака.

Я старался сбить градус сентиментальности в своем герое и все же в тот день сам прошел через странное эмоциональное состояние.

В этой сцене Тривз разыскивает Меррика, и какой-то мальчишка говорит: «Я могу отвести вас туда». И я иду к месту, где этого человека держат. Это темный, унылый, жуткий район Лондона – трухлявые склады, которым сотни лет. Я спускаюсь в мрачный подвал – кошмарное место – и там, за занавеской, обнаруживаю человека с холщовым мешком на голове.

Когда мы с мальчиком шли по коридору, я случайно зацепился за ступеньку и едва не упал. Дэвид продолжал снимать, и этот момент вошел в фильм. Эта внезапная встряска словно что-то замкнула у меня в голове, затронула ту самую сердцевину первобытного ужаса родом из детства – темная комната, пляшущая тень на стене, ночной кошмар. Оказавшись в этой кромешной тьме, я ощутил неподдельный страх. Что-то потустороннее. Я начал мысленно читать двадцать третий псалом: «Господь – Пастырь мой…» И зафиксировал взгляд на каком-то пятне на стене. Внезапно по щеке покатилась слеза. Камеру продолжали держать на моем лице, а затем Дэвид произнес:

– Стоп, снято. Хочешь сделать еще дубль?

Я смахнул слезу и посмотрел на него – будто очнулся ото сна.

– Нет, – сказал я. – Не думаю, что смогу это повторить.

* * *

Съемки прервались на праздники. Мы с Дженни поехали в Уэльс, чтобы провести Рождество с моими родителями.

Рождественским утром отец пригласил нескольких новых соседей пропустить по стаканчику. Обычная кутерьма: со всех сторон звучат поздравления, гвалт, хохот, все говорят разом. Я слышал привычный зычный голос отца и обратил внимание на его румянец – лицо у него было красным, прямо пунцовым. Соседи разошлись по домам. Когда мы сели за стол, отец выглядел рассеянным, но привычно бубнил свое унылое: «Ну вот, еще одно Рождество позади! Еще один год прошел. Всё это просто коммерческая обдираловка, и ничего больше».

Мать, как по сигналу, подала свою реплику в этом вечном спектакле: «Ну почему надо все обязательно видеть в мрачных тонах? Каждый год одно и то же».