Как-то вечером мой агент Джордж Чейзин пригласил нас в ресторан Chasen’s (знаменитый своим чили) на бульваре Беверли, где проходил неформальный благотворительный вечер. Джордж встретил нас у входа. Рядом с ним стоял Джон Уэйн – король вестерна собственной персоной. Мистер Уэйн был крайне любезен. Протянул мне руку: «Парень, ты чертовски хороший актер». Посмотрел на отца: «Так вы его отец? А вы – миссис Хопкинс?» Пожал им руки. У отца глаза наполнились слезами, и тогда Джон Уэйн обнял его одной рукой за плечо.

С возрастом отец все легче поддавался чувствам и все чаще не мог сдержать слез. Тихий океан приводил его в трепет. Для отца Калифорния была несбыточной мечтой – и его единственный сын эту мечту воплотил.

Дик и Мюриэл думали, что я ни на что не годен и никогда ничего не добьюсь. А я им доказал обратное. Чем больше времени я проводил с отцом, тем отчетливее видел, как мы похожи. В Дике жило то же неугомонное беспокойство, что и во мне.

Всякий раз, навещая его в Ship Inn, я замечал, что он заводится всё легче. С возрастом его настроение становилось всё более нестабильным. Приступы лихорадочной энергии сменялись слезливым раскаянием. Он часто чувствовал себя потерянным и подавленным – и стыдился этого. Отшучивался: «Берегись, вороны летят».

Отец всю жизнь чувствовал себя потерянным. Неудачником.

– Странное дело – с самого детства, с 14 лет, когда я работал с отцом в пекарне, меня не покидало чувство, что я всё делаю не так, – признался он мне однажды.

– Что делаешь не так? – спросил я.

– Да всё. Понимаешь, о чем я? Просто тянешь эту чертову лямку. Не оглядываешься, тащишься дальше, пинаешь эту дурацкую ржавую консервную банку по дороге – всё по той же чертовой дороге. И к чему это? Вся эта чертова канитель. В чем, мать его, смысл? Давай выпьем. Ах да, ты же больше не пьешь. Неужто не скучаешь?

Его задевало, что я завязал. И это понятно. Собутыльники часто злятся, когда ты бросаешь. С тобой больше не весело. А еще им кажется, что твой выбор – молчаливый упрек в их адрес.

В периоды душевного подъема отец видел в этом пабе начало своей новой жизни. Он был звездой собственного шоу. Посетители – его публикой. Он травил им байки, а пропустив пару стаканчиков – пел. Он был прирожденный шоумен. Плевать хотел на лицензионные правила и наливал спиртное после часа закрытия, декламируя «Рубайат» Омара Хайяма для самых стойких выпивох, засидевшихся допоздна.

Ах, утопи, вино, в своих волнах О прошлом грусть и пред грядущим страх. Ведь завтра, может быть, утонем мы В бесчисленных умчавшихся веках. Твои надежды гибнут, человек! Иль расцветают… и тогда, как снег, Упавший на песчаный лик пустынь, Сверкнув на миг, уносятся навек. Налей вина и в пламя вешних дней Брось зимний покаянный плащ. Скорей! Уж птица Время крылья подняла, А ведь лететь, увы, недолго ей. Ах, дверь была закрыта на замок, И сквозь завесу видеть я не мог. Послышалась мне речь про «я» и «ты», Но через миг настал молчанью срок [107] .