Правда, грань между «работаю» и «не работаю» порой почти полностью стиралась. Есть один фильм, в котором я снялся, – чудовищная поделка начала 1970-х. Как-то я разговорился с актером, который тоже в нем участвовал, и сказал: «Я не помню, как мы снимали эту сцену».

– Я тоже, – ответил он.

Мы потом сошлись на том, что никто из снимавшихся в этом фильме не помнит ни единой минуты работы – все были в глухом запое.

Когда я завязал и стал жить в трезвости, то осознал, что должен попросить прощения у тех, кому причинил боль. Случаев, когда я кусал кормившую меня руку, набралось немало. Я разыскал бывших режиссеров и коллег. Я смертельно устал от самого себя. Меня тошнило от собственной жестокости. Прошлого было не изменить, но я мог хотя бы признать, что вел себя недопустимо, и дать слово, что больше так поступать не буду.

Я написал Лоренсу Оливье длинное письмо, где подробно перечислил свои выходки, все безобразия, которые творил под влиянием алкоголя. Он и его жена Джоан Плаурайт ответили мне, и одну строчку из их письма я не забуду никогда. Там было написано: «Будь по-настоящему счастлив». Позже мы с Ларри разговорились о выпивке. Он так любил это дело, что с неподдельным изумлением спросил меня: «Как тебе вообще удалось бросить?» Он был искренне озадачен.

Кейт Хепберн терпеть не могла пьянство в своем окружении. Оно бесило ее и в Хамфри Богарте, и в Спенсере Трейси. Глядя на постоянно пьяную съемочную группу «Льва зимой», она вопрошала: «Господи, да что с вами такое, англичане?» Так что, когда я позвонил ей и сообщил, что бросил пить, ее ответ меня нисколько не удивил: «Слава богу».

Но самые главные извинения я был должен принести своему единственному ребенку и первой жене. В 1977 году я связался с Петронеллой и Эбигейл – ей было тогда девять – и попросил о встрече. Они согласились, и я полетел в Лондон.

Встреча вышла натянутой. Мы оба старались держать лицо, но было очевидно: разрушено слишком многое. Они не хотели меня видеть. За столом они то и дело переглядывались и корчили друг другу рожицы.

Потом, уже подростком, Эбигейл время от времени приезжала погостить, хотя почти не снимала капюшон своей толстовки – что, в общем, типично для подростков. Я помогал ей получать небольшие роли, старался, чтобы она чувствовала себя как дома. Купил ей квартиру. Но она все равно отдалилась.

Эбигейл так и не смогла простить мне, что я ушел из семьи, когда она была совсем крошкой. У нее были на то причины. Я не могу ее винить. Такова жизнь. Но это было и остается для меня источником огромной боли.