Я позвонил Дэвиду:

– Господи, какая потрясающая роль!

– А почему ты хочешь ее сыграть? – спросил он.

– Ле Ру уверен в себе и действует как бандит, но он заставляет шестеренки крутиться, – сказал я. – Он произносит вслух то, что мы не смеем сказать. Он говорит то, о чем мы не смеем даже помыслить.

– Есть пожелания по сценарию? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Он безупречен. Великолепно написан. Хотя, раз уж ты спросил, я как раз хотел поделиться одной мыслью. Я читал, что у Гитлера было больше тысячи книг, но он ни одной не прочел, потому что был абсолютно убежден в собственной правоте. Может быть, Ле Ру мог бы сказать что-то вроде: «В моем доме тысяча книг. Но мне незачем их читать. Я уже всё для себя решил».

Дэвид согласился, и эта реплика вошла в сценарий.

В этом и есть своеобразие психологии демагогов. Продираясь сквозь душевные надломы, которые все мы переживаем в детстве, я и сам перенял этот эгоистичный принцип: «Каждый сам за себя». И я знаю, как мгновенно нащупать в себе эту безжалостность. К тому же ребенком я пережил Вторую мировую войну. Я видел падение Германии – этого колосса разрушения, порожденного безумием. Но парадокс в том, что именно чужое безумие гипнотизирует и ведет нас за собой. И пьеса ставила закономерный вопрос: что же требуется любому из нас, чтобы не поддаться этому мороку и противостоять катастрофе?

Но согласиться на роль означало вернуться в Национальный театр. На сцену Лоренса Оливье. Я изрядно нервничал – все-таки когда-то наломал тут дров. И все же они позвали меня обратно, да еще в такую прекрасную компанию. Когда началась читка, я понял, что Дэвид – великолепный режиссер и актерский состав он собрал безупречно.

Когда дошла очередь до моей сцены, я произнес с южноафриканским рыком:

– Ты рождаешься в культуре трагедии.

Я потрудился на славу, чтобы сделать злодея притягательным – даже в его чудовищности. Хотя, пожалуй, перестарался: один из актеров тут же подал голос, вызвавшись идти за мной в бой: «А можно мне запрыгнуть в седло к Тони?»

Все рассмеялись.

– Ах ты ж сукин сын, – сказал мне Дэвид. – Этот парень – антигерой.

– Нет, он герой! – возразил я. – То, как он произносит вещи, от которых нас бросает в дрожь, завораживает.

– Он чудовище! – сказал Дэвид.

– Нет, он человек, и от этого еще страшнее. Он чудовище, но не в том смысле, что он – воплощение зла. Просто он убежден в своей правоте. И знает, что у каждого есть своя цена.

Конечно, это скользкая дорожка. Но я думаю, именно это и обнажает пьеса: слабое место нашей психологии. Появляется неудержимая, неостановимая личность – громила, который рявкает зычным голосом: «Хотите жить или умереть? Кто хочет жить – идите за мной!» Такой человек способен подчинить себе весь мир.