– А тебе идет униформа, – раздался голос.
Я обернулась и, увидев светящийся в темноте красный уголек сигареты, небрежно ответила:
– Ты, Ираклий? Смотрел, как я переодеваюсь?
– Делать мне нечего, – фыркнул он, поднялся и зашатался.
Только сейчас я обратила внимание, что он пьян в стельку.
– Когда ты успел?
Ираклий вульгарно захохотал:
– Начал с утра.
Видимо, он насосался сладкой изабеллы из подкопченной старой бутылки, которую сжимал в руках, и теперь еле двигал языком.
– И этот человек учил меня пить… Как ты собираешься идти на площадь в таком виде? Ты даже не сможешь подняться по главной лестнице, говорю тебе!
– Вы отлично справитесь без меня. Мы же все равно скрываем лица. – Он подошел ко мне ближе и пристально оглядел, задержав взгляд на области бедер и груди. – Какое счастье, что в нашем штабе одни худышки. Подумал, что на толстой девчонке этот костюм смотрелся бы отвратительно пошло.
– Пойду скажу Сандро, что ты в невменяемом состоянии, – я скинула его руку с плеча.
– Сандро – самое важное, что есть в наших жизнях! Будем ждать его смерти, чтобы начать свою жизнь!
– Ты пьян, – сказала я. – На трезвую голову ты бы не говорил такие вещи.
– Значит, я правильно сделал, что напился. Сандро говорит о свободе, но на самом деле жаждет только власти. «Грузия, говори!» – передразнил он своего лучшего друга.
Выглядело очень похоже – он карикатурно вытянул шею и задрал нос кверху. Я невольно рассмеялась, а Ираклий продолжал:
– Мариам хочет бессмертия через искусство, TBILISOUL для нее всего лишь материал для будущих картин. Лука – поэт-алкоголик, ему все равно, победим мы или нет. Тут я один верю в справедливость, но я устал быть совестью команды.
– Все, я ухожу.
– Когда уходит любимый человек, нужно кричать ему вслед как сумасшедший.
Я остановилась:
– Что ты сказал?
Он хрипло чихал и никак не мог перестать.
– Ираклий?
– Ты очень классная.
– Повтори, что ты сказал.
Ираклий открыл рот и отхлебнул еще вина: глотки эти были жадные и неконтролируемые.
– Да перестань ты, – разозлилась я и вырвала бутылку у него из рук.
Я говорила громко, надеясь, что нас услышат и освободят меня от его присутствия. Его лицо ничего не выражало: он смотрел в прошлое, не обращая на меня никакого внимания.
– Когда моя жена уходила, я молчал. Не сказал ни слова. Скучать по тем, кого сам отпустил, хуже всего.
Ираклий чиркнул спичкой, но он был слишком пьян, чтобы достать огоньком кончик, и тяжело привалился к стене, выронив сигарету из рук. Я не знала, что сказать. Мне казалось, что прежде ни один мужчина не открывался передо мной с такой стороны.