— Крис? — прошептала она, и звук её голоса, пусть и приглушённый стенами, ударил по мне, как глоток свежего воздуха. — Крис, ты там?
Я подползла к стене, прижалась к ней ухом, пытаясь услышать хоть что‑то кроме этого проклятого голоса.
— Робин, — выдохнула я. — Он снова работает. Чип. Он показывает мне… он показывает, что вы все… что вы не хотели мне помогать.
На секунду в соседней камере стало тихо. Потом Робин заговорила, и в её голосе не было страха — только злость и решимость:— Это бред. Полный бред. Ты знаешь, что это бред. Мы пришли туда, потому что мы команда. Потому что мы за тебя.
Голос Родригеса снова зазвучал в моей голове, тише, но настойчивее:— Она говорит то, что должна говорить. Это её роль. Она должна поддерживать тебя, чтобы ты не сломалась раньше времени.
— Заткнись, — прошипела я, уже не обращаясь ни к Родригесу, ни к чипу. Просто чтобы заглушить этот голос. — Робин, слушай меня. Он пытается стереть их. Он пытается стереть вас всех. Сделать так, чтобы я поверила, что вы мне никто.
— Тогда не верь, — твёрдо сказала Робин. — Не верь ни единому слову. Помни, как было на самом деле. Помни наши разговоры. Помни, как Трейси ворчала, что ты вечно лезешь на рожон, но потом всё равно шла за тобой. Помни, как Мейс прикрывал тебе спину, даже когда ты этого не видела. Помни это.
Я закрыла глаза и попыталась вытащить из памяти что‑то простое, что‑то, что нельзя было исказить. И вдруг вспомнила одну сцену — не из миссии, не из боя, а из обычного вечера, когда мы сидели в общей комнате, пили горький кофе из автомата и смеялись над тем, как Ален пытался починить старый плеер, который никто не просил чинить. Трейси тогда закатила глаза, но всё равно помогла ему. Мейс сказал, что это пустая трата времени, но остался посмотреть, чем всё закончится. Робин тихо улыбалась, глядя на это, а я вдруг поняла, что, несмотря на усталость, на страх, на постоянную угрозу, мы были… семьёй.
Эта картинка вспыхнула в голове ярко, как вспышка молнии, и на секунду заглушила шёпот чипа.
— Вот, — выдохнула я, будто Робин могла это увидеть. — Вот это было по‑настоящему.
— Да, — тихо сказала она. — Это было. И это есть. И будет. Мы не позволим им стереть это.
Голос Родригеса попытался вернуться, но теперь он звучал слабее, будто упирался в стену из воспоминаний, которые я удерживала изо всех сил.
— Ты думаешь, что победила, — прошептал он. — Но это только отсрочка. Система сильнее. Она терпелива. Рано или поздно ты устанешь сопротивляться. И тогда ты примешь правду.
Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри поднимается не страх, а злость — горячая, живая, настоящая.— Никогда, — сказала я, и на этот раз мой голос звучал твёрдо. — Я не приму твою правду. Я приму свою.