Макс не стал настаивать. Вместо этого он тихо прошёлся по комнате, рассматривая рисунки на полке. Он брал листочки по одному, вглядывался в линии, в штрихи, в те мелочи, которые Анна вкладывала в каждый портрет, сама того не замечая. Его взгляд задержался на портретах — на нём самом, на её маме… В этих линиях было столько тепла, столько невысказанной нежности, что у него на мгновение перехватило дыхание.
— А ты отлично рисуешь, — сказал он просто, без пафоса, без лишних слов.
Анна резко подскочила с кровати, будто её ударило током.
— Эй! Я тебе не разрешала трогать мои листы! И вообще, с чего ты взял, что это я рисовала? Может, это Ксюша?
Макс чуть приподнял бровь, спокойно, почти устало:
— А почему тогда Ксюша меня рисует, она же меня терпеть не может! Вот те рисунки — он показал на другую полку, — по‑любому Ксюша рисовала. Тут рыцари, драконы, экшен такой.
Анна замерла, пойманная на собственной лжи, и почувствовала, как к горлу подступает ком. Ей хотелось кричать, что это не важно, что всё это ерунда, что пусть он просто уйдёт и оставит её в покое, чтобы она могла сползти по стене и дать волю слезам, которые жгли глаза. Но вместо этого она только крепче сжала край одеяла и глухо бросила:
— Ладно, смотри, только жёлтый блокнот не трогай!
Макс замер, взгляд его зацепился за ярко‑жёлтый уголок, выглядывающий из‑под стопки бумаг. В нём что‑то шевельнулось — не просто любопытство, а странное, острое предчувствие, будто за этой обложкой скрывалась не просто тетрадь, а целая вселенная, которую он не имел права открывать.
— Можешь сходить на кухню, воды в чайник набрать? — тихо попросила Анна, и в этой просьбе было столько усталости, что он сразу кивнул, не задавая вопросов.
— Конечно! — он вышел из комнаты, стараясь двигаться спокойно, хотя внутри всё ещё гудело от напряжения.
А когда вернулся, блокнота на месте уже не было. Он оглядел комнату, задержал взгляд на смятом одеяле, на подушке… и понял. Любопытство царапнуло где‑то под рёбрами, но он тут же одёрнул себя: «Не надо. Если она не хочет, чтобы я видел — значит, не надо». Но мысль всё равно крутилась в голове, упрямая, назойливая: «Я всё равно узнаю. Когда‑нибудь она сама расскажет».
Анна достала пряники и протянула ему, пальцы её слегка дрожали.
— Давно ничего не пекла, — вздохнула она, и этот вздох был таким тяжёлым, будто на её плечах лежал не просто груз усталости, а вся тяжесть мира. — Тренировки забирают все силы. А магия… она меня ломает. Я пытаюсь быть как все, а получается только хуже. Каждый раз, когда я пытаюсь её удержать, она будто смеётся надо мной и вырывается, и я чувствую себя такой никчёмной. Как будто я вообще ничего не стою.