Профессор посмотрел на девушку так пронзительно, что она почувствовала себя обнажённой перед его взглядом — будто он видел все её страхи и сомнения. В его глазах была не просто усталость — в них была тяжесть ответственности, которую он нёс годами, и от этого Ксюше стало чуть спокойнее: раз такой человек сказал, что Аня будет в порядке, значит, так и будет.
Не проронив больше ни слова, он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя только лёгкий запах озона и ощущение, что мир на секунду стал чуть надёжнее. Дверь за ним тихо щёлкнула, и этот звук прозвучал как печать, запечатавшая комнату в хрупком, но спасительном покое.
Ксюша тихо зашла в комнату, прислушиваясь к дыханию сестры. Этот тихий, едва уловимый звук был сейчас самым важным в мире. Она села в кресло, подтянула колени к груди и обхватила их руками, будто пытаясь удержать в себе хоть немного тепла. Пальцы всё ещё сжимали таинственную визитку, и Ксюша то и дело проводила по ней большим пальцем, ощупывая каждую букву, каждую неровность, словно это был талисман, который не даст беде вернуться. На бумаге едва заметно поблёскивал тонкий узор — будто тиснение было сделано не чернилами, а мельчайшими кристаллами льда, которые таяли от тепла её руки.
Она вгляделась в надпись, будто пыталась выжать из этих букв хоть каплю уверенности: «Александр Александрович Морозов». Имя легло на слух тяжело и в то же время надёжно — словно за ним стояла целая стена из опыта и силы, способная заслонить их с Аней от любой беды. Ксюша снова и снова повторяла про себя эти имя и отчество, будто пробовала их на вкус, проверяя, смогут ли они стать опорой в эту бесконечную ночь.
Только под утро она смогла уснуть, прямо в этом неудобном кресле, крепко сжимая в руке визитку, как будто в ней была заключена вся надежда на то, что завтра всё обязательно станет лучше. Сквозь приоткрытую форточку тянуло прохладой, но Ксюша уже не чувствовала холода — она цеплялась за тепло, которое медленно возвращалось в комнату, вытесняя остатки ледяного кошмара.