Внезапно состояние Ани резко ухудшилось. Её тело выгнуло дугой, спина изогнулась неестественно, резко, как натянутая струна, готовая лопнуть. Глаза закатились, обнажив только белки, и изо рта вырвался хриплый, надломленный стон — такой, от которого у Ксюши внутри всё оборвалось. По полу расползлась тонкая корка льда, будто холод, вырвавшийся из Ани, искал, к чему примёрзнуть; паркет под её ногами покрылся сетью мелких трещин, и в комнате стало слышно, как они щёлкают, один за другим, как тихие выстрелы.
— Аня! — вскрикнула Ксюша, и этот крик был не просто зовом — это был вопль отчаяния, мольба ко всем возможным силам: «Только не это. Пожалуйста, не забирайте её». Она хотела броситься к сестре, обнять, прижать к себе, отогреть своим теплом, но боялась сделать лишнее движение, боялась, что любое прикосновение сейчас только навредит. Её ногти впились в собственные ладони, оставляя полумесяцы на коже, но она даже не почувствовала боли — всё заглушал страх.
В комнату прибежали классная руководительница и врач. Они метались вокруг Ани, делали какие то жесты, пытались нащупать пульс, разводили руками, и в их глазах Ксюша читала то, чего боялась больше всего, — беспомощность. Классная руководительница шептала что то успокаивающее, но голос у неё дрожал, и слова звучали не как утешение, а как попытка самой поверить в то, что всё будет хорошо. Врач прижимал пальцы к шее Ани, хмурился, снова проверял, снова хмурился, и эта повторяющаяся тишина была страшнее любого крика. Затем в коридоре начали собираться профессора, их голоса сливались в глухой, тревожный гул, похожий на рокот далёкого шторма. Кто то шептал о необходимости вызвать Морозова, но ему ответили, что тот уехал на конференцию, и от этой фразы у Ксюши всё внутри похолодело: как так, когда Ане так нужна помощь, самого сильного мага нет рядом?
Макс, не теряя времени, достал свой телефон и набрал какой то номер. Его движения были резкими, но точными — никакой паники, только холодная сосредоточенность человека, который знает: сейчас нельзя дрогнуть. Он говорил коротко, рублеными фразами, не тратя слов, и в его голосе слышалась та самая уверенность, которая иногда пугает, потому что она означает, что человек уже видел подобное и знает, насколько всё серьёзно.
Через несколько минут в комнату вошёл высокий мужчина с большими серыми глазами. В его взгляде читалась одновременно доброта и строгость, и от одного этого взгляда шум в комнате будто стих, а воздух стал гуще, тяжелее, как перед грозой. На нём был длинный плащ тёмно серого цвета, на воротнике которого поблёскивали крошечные кристаллики — будто он только что прошёл сквозь ледяной вихрь и принёс с собой его остатки.