– За исключением твоей смешной, эксцентричной матери.
– Верно, но эта женщина действительно существовала и была моим другом. Пожалуй, я бы даже хотела, чтобы она была моей мамой.
– Так я, значит, наполовину шведка. А не француженка, – бормочет Алиса.
– Верно, ты наполовину шведка. Я же абсолютная стопроцентная шведка. Но я ни разу не была на родине с тех пор, как покинула ее в шестнадцать лет.
– Прямо как мне сейчас.
– Тебе уже семнадцать. Забыла?
Алиса улыбается, но почти тут же ее лицо снова становится серьезным.
– Но почему ты никогда об этом не рассказывала? Что такого ужасного в том, чтобы быть шведкой?
– Ничего ужасного в этом нет. Просто это было так давно. Франция стала моей новой родиной, и, когда я встретила там твоего папу, у меня началась совершенно другая жизнь. Я так боялась потерять его.
– Но как же ты не понимаешь? Ты так долго скрывала правду от нас, самых близких тебе людей, что нам теперь совершенно невозможно любить тебя. Как и тебе – любить нас.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ты превратилась в один большой знак вопроса. Для нас и для себя самой. Вопросительный знак – это всего лишь половинка сердца, ты когда-нибудь задумывалась об этом? Нельзя любить человека, если его сердце переполнено секретами. Просто не получится.
По щекам Элин бегут слезы. Она кивает и перелистывает страницы записной книжки.
– Мне следовало сразу же все рассказать.
– Верно. Так почему же ты этого не сделала? Почему так долго лгала?
– Мне было не так-то легко сказать правду, уж слишком много всего в ней было намешано. Мы были бедными, и, думаю, я стыдилась своей нищеты. Я боялась, что твой отец бросит меня, если узнает правду. Я так была в него влюблена, так хотела, чтобы он постоянно был рядом. Он был моей тихой гаванью. Моим убежищем.
– Так ты притворялась идеальной только ради него? Все эти годы, весь ваш брак? Но это же ненормально, мама, просто ненормально!
Сунув палец в рот, Элин слоняется по гостиной. Она грызет светло-розовый ноготь и через открытую дверь на террасу прислушивается к шуму дождя. Изливаясь с небес, потоки воды с такой силой хлещут по оставленной снаружи садовой мебели, что столы и стулья стоят окутанные дрожащим ореолом серых брызг. Где-то вдали грохочет нечто весьма смахивающее на гром, но в Нью-Йорке никогда нельзя быть до конца уверенным, какие звуки в нем природного происхождения, а какие – искусственного. Элин закрывает дверь, оставив непогоду бушевать снаружи.
– Громыхает, – бормочет она.
– Мм, должно быть ангелы снова затеяли свою игру, – отвечает Алиса.