Дом 38. Номер, который накрепко врезался ей в память еще в тот день, когда она увидела обратный адрес на письме, отправленном Марианне. Слабо скрипнула дверь подъезда, ее шаги эхом отозвались на лестнице, где-то громко залаяла собака. Какое-то время она стояла тихо, дожидаясь, пока не умолкнет собачий лай. Элин так устала, что ее пошатывало. Снятые кеды она несла в руке; пальцы на ногах сильно разболелись, и последние часы она шла босиком. Ноги замерзли, как и она сама, почерневшие подошвы пощипывало.
Элин принялась на цыпочках подниматься по ступенькам, внимательно читая на дверях таблички с фамилиями, пока не увидела свою собственную. Без колебаний нажала на звонок и устало потерла глаза в ожидании, пока кто-нибудь ей откроет. Но никто не открывал. Она еще раз позвонила. И еще. Наконец по ту сторону двери послышалось какое-то движение. Спустя недолгое время дверь чуть приоткрылась, и она затаила дыхание.
– Элин? – Уставившийся на нее в щелку глаз расширился от изумления, и сейчас же дверь распахнулась настежь.
Она улыбнулась, когда папа погладил ее по щеке своей большой теплой ладонью. Из одежды на нем были только белые растянутые трусы. Черный от завитков волос живот нависал над резинкой. Заросшее щетиной лицо, торчащие во все стороны волосы. Лассе и Элин уставились друг на друга во все глаза. Долгое время никто из них не мог проронить ни слова. Наконец Лассе посторонился, приглашая ее войти. Запер за ней дверь и забегал по однокомнатной квартирке, на ходу извиняясь за беспорядок.
– Я сейчас здесь все приберу! – крикнул он, поспешно сгребая в охапку пивные банки, пустые пачки из-под сигарет и прочий мусор. После чего протиснулся мимо Элин в крошечную кухоньку и запихнул все в пластиковый пакет. В наступившей тишине подозрительно громко звякнули бутылки.
Элин вошла в единственную комнату и огляделась. Справа стояла узкая кровать с рваной простыней, рядом – тумбочка с телевизором. Слева – облезлое коричневое кресло, повернутое к окну, и большой журнальный столик. Совершенно голые стены. Окна без занавесок. На подоконнике ни одного горшка с растениями – только пивные банки.
В комнату вошел Лассе. Он успел одеться, и теперь на нем красовалась криво застегнутая рубашка, левая половинка воротника прижималась к его уху.
– Тебя мамка прислала, да? – Он провел рукой по голове, приглаживая взъерошенные волосы.
Элин кивнула.
– Можно я останусь у тебя ненадолго?
– То есть? – не понял Лассе и опустился на неубранную постель.
– Ну, поживу здесь.
Взгляд Лассе растерянно заметался по комнате. Он вскочил с кровати и потрясенно уставился на дочь: