Элин непонимающе смотрит на нее:

– Кто? Мама? Нет-нет, все было не так. Она никуда меня не отправляла.

– Ходили слухи, что ты так сильно обгорела во время пожара, что она долгое время прятала тебя на чердаке, чтобы тебя никто не видел.

Элин заходится в смехе:

– Боже мой, какая нелепость. Кто до такого додумался? Я просто переехала жить к своему отцу, вот и все.

Малин тоже смеется:

– Ну да, со временем мы так и поняли. А тогда мы были еще маленькими. Сама знаешь, чего только дети не понапридумывают. Мы ведь совсем ничего о тебе не знали, а отсутствие фактов всегда порождает раздолье для фантазии.

Она замолкает, и какое-то время они молча стоят и смотрят друг на друга. Наконец Малин легонько поводит плечом:

– Ну, мне пора идти. Я просто хотела заглянуть к тебе ненадолго – убедиться, что ты хорошо устроилась.

– Спасибо.

Малин медлит, словно надеется, что Элин что-нибудь спросит у нее. Но этого не происходит. Дверь начинает медленно закрываться, и когда остается лишь щелочка, ее бывшая одноклассница вскидывает руку в приветственном жесте.

– Еще увидимся, – бормочет в ответ Элин.

Малин вытягивает шею, пытаясь удержать зрительный контакт:

– Я могла бы пригласить ко мне домой кого-нибудь из ребят. Устроили бы вечер воспоминаний. Как тебе?

Элин качает головой. Дверь закрывается, и она съезжает по ней спиной. В груди колотится сердце.

За окном все еще темно. Хотя часы утверждают, что уже наступило раннее утро. Проведя бессонную ночь, Элин встает с постели. Небо по-прежнему черное и словно придавливает ее к земле своей тяжестью, когда она шагает по булыжной мостовой. Давно она не вспоминала о предзимней тьме, даже успела позабыть, насколько черной та может быть. Забыла обо всех тех днях, когда она возвращалась домой из школы и шла по шоссе в темноте сквозь бурю, подсвечивая себе дорогу слабым светом карманного фонарика. С морозом и ветром в качестве единственных спутников. Забыла, как они забирались ей под одежду. Она вспоминает куртки, которые всегда были слишком тонкими, брюки, которые вечно твердели и не гнулись на морозе. И обувь, которая совсем не защищала от снега и льда, по которым она ступала. Вспоминает побелевшие пальцы рук и ног и то, как она плакала от боли, когда отогревалась перед камином.

У причала многие места пустуют. Тонкие ноябрьские льдины дрейфуют по черной неподвижной воде, защищенной от волн длинным пирсом. Она идет к парку в Альмедалене, мимо домов, которых раньше здесь не было. Новые здания красивой архитектуры, с большими блестящими окнами. Вокруг ни души. Света от редких фонарей не хватает, чтобы осветить всю улицу. Она чувствует, как мороз проникает в кожаные ботинки – ей ли не знать, как пальцы ног постепенно немеют от холода. Она понемножку сгибает и разгибает их, чтобы согреться. Толстый пуховик защищает ее куда лучше – вот бы еще нечто подобное было и на ногах.