— Чего печалишься, милый, — Ксюша, завернувшись в белое полотнище, как римляне в тогу, внимательно смотрела на него темными глазами. И спустя секунду спросила чуть дрогнувшим голосом:
— Я тебе не понравилась?
— Дурочка, мы ведь с тобою пару часов безумствовали, позабыв про усталость и то, что ничего не ели, — Иван как можно ласковее обнял жену, и стал поглаживать, понимая, какие в ней могут бушевать комплексы. Тут ведь куда не тки, а девчонке больно будет — и старая дева 26 лет, и не девственницей мужу досталась, и бывшая монашка, и прочее, прочее. Но злые языки пока молчали, да кумушки не шептались — но он был готов, что вскоре слухи пойдут, их специально распускать будут.
Можно, конечно, языки урезать, и в прямом и переносном смысле — но лучше контрпропаганду заранее пустить. А для этого нужно изменника и вора князя Рубца Мосальского взять, тот всем «чистосердечно» расскажет как измывался над царевной и пытал ее первый Лжедмитрий, домогаясь, и склонял ее к католической вере. Но ему не уступили, а потому несчастную в монастырь и заточили. Тут проблем не будет — влияние церкви сильно, и любой шепоток священники махом урежут. Ведь это, как ни крути, «государевым словом и делом» попахивает — на дыбу сразу вздернут без лишних разговоров, невзирая на положение, пол и возраст.
Излишним гуманизмом Иван не страдал, прекрасно понимая, что нравы 17-го века такое не приемлют. Тех, кто на разбое попадался, тут прямо у дорог развешивали помещики, руководствуясь нехитрым правилом — разбойник должен висеть на крепком суку в петле. Всем добрым и честным людям в радость, а злым в назидание!
— Я никогда не думала, что так хорошо может быть — сердце в груди порой замирало, кричать хотелось от радости…
Ксюша неожиданно перебралась к нему на колени, и прошептала, обняв за шею и уткнувшись в грудь носом. Он ее стал поглаживать, чувствуя под полотном горячее тело. И опомнился — все же надо немножко отдохнуть, а то просто «переест сладкого». А ночь долгая, однако, прикосновения жены от робких стали настойчивыми, хотя и неумелыми.
— Постой, любимая, всему свое время. Поешь немного, целый день маковой росинки не вкушала. Да и мне перекусить надобно, хотя Вельяминов меня тайком подкармливал, и попить взвару давал. Так что давай, налегай на курочку, зря, что ли, сюда принесли.
— Это все сестрица твоя, Мария Владимировна. Крепко за дворню взялась, напугала многих до беспамятства. Бояре дрожат перед ней, низко кланяются — она ведь королевой была всей Ливонии.
— От нее не отнимешь — властна зело, и мстительна. Все те, кто ее обижал, теперь боятся взглянуть, на колени падают, челом бьют. А она их трогать не будет, как и меня просить наказать их со всей суровостью. Говорит, что лучше для наказания будет долгое ожидание оного.