Чё тут делать? — недоумевал Валера. — Это же не жаркие африканские страны и не джунгли Востока, и уж тем более не просвещённая Европа, где тут доблести искать? Рыбу, что ли, ловить пришлёпали? Тогда почему у Дениски первый клинок? Батюшка никогда и никому его в руки не давал, только показывал. Может, Деня его украл? Ну точно, украл, наслушавшись безумного Падлы. Деню же любой может обмануть, например, подловить на слове. Сказал ему Падла — а слабо тебе спиздить у батюшки ножик с зубами, а тот — не неслабо. И как спёр. А остальные — соучастники и теперь бегут прятаться от гнева Выродка в каменной жопе горы Сарекчокко.

Ох уж этот Падла! Почему все вели себя так, будто бы он тут главный? Валера наблюдал, как старый Ёж заставил всю группу остановиться возле небольшого горного ручья, на каменистой ровной площадке, и пока они чего-то ждали, обошёл место остановки специальным охранным кругом, после чего вернулся к остальным и неожиданно заговорил своим голосом.

— Они придут сюда, теперь уже можно не бояться, что нас подслушают тролли.

— Как мы подманим Мафуса? — тут же спросил Добрыня, недовольно хмурясь. — Мы не чуем его присутствия.

— И не почуете, — хихикнул старик. — Я оставил приманку для скоморохов. А для Мафуса нужна другая наживка. Как ты думаешь, Волк, — почему именно здесь то самое место?

— Потому что здесь дикий край? — предположил Добрыня.

— Не только. На дворе Жнивень. Скоро здесь всё будет красным, — Падла мотнул головой в сторону, имея в виду долину. — Мафусы пойдут на юг, в чухонские земли, и из тамошних болот их не вытащишь. Они замрут там до весны, но сейчас, в Сарекчокко, они ждут перемены погоды. Пчёлы должны собрать свой нектар, а у Мафусов закончится сезонный гон, так всегда бывает. Мы могли бы поискать и в других местах, но именно тут обитают самые крупные особи, правда, чтобы они зашевелились, надо их подстегнуть. Доставай, чего нёс.

Дети Выродка начали смеяться.

— Вот зачем тебе та шкатулка.

— Червяк. Дедушка хочет позвать сюда фей.

— Ловко придумал.

Падла не отвечал, дождался, пока они закончат смеяться, и опять выпил из бурдюка загадочную серебристую жидкость.

— Всех бы вас тут и положил, сосунки обосранные, да дело общее мне поважнее драки, — прохрипел он, утерев губы. — Я его в своём теле веками таскал, если бы не он, то и не выбрался бы оттуда. А оттуда никто ещё своей волей не уходил! Первый я был! Ясно вам?!!

Последние слова были сказаны с такой яростью, что все невольно попятились.

— Вас бы туда, желторотиков, посмотрел бы я на вас, как вы свой ум и форму теряете, — продолжал говорить старик, с тоскою уставившись в тёмное небо. — Там не слышно отца, там нет ничего родного и нашего, там рождаешься и умираешь до тех пор, пока окончательно не повредишь своё естество и тебя не затянет в бесконечный зелёный океан безумия. Там плавает сама вечность. Там всё становится всем, и всем на тебя насрать, словно бы ты на самом дне выгребной ямы. Зелёный океан источает зловоние духа, а это ни с чем не сравнить, это не почуять носом, но когда почуешь, этот запах будет преследовать тебя словно стая прожорливых комаров и слепней. Запах, словно надоедливый звук, полный муки и скорби. Умереть, ребятки, не страшно, страшно совсем другое...