Кетеван лежала на низком ложе у источника, бледная, с влажными волосами и лицом женщины, у которой только что отняли последнюю красивую ложь. На её груди дрожал новорождённый — маленький, прозрачный, почти беззвучный. Его серебряно-белые глаза были открыты, но в них не было младенческого взгляда. Только отражение воды, из которой вынули нечто и не сумели вернуть обратно.

Лука плакал.

Тихо, страшно, почти без голоса.

Мариам держала его за руку, но сама смотрела на младенца так, будто видела внутри него не тело, а комнату без окон.

Темур стоял перед ними, сжав кулаки. Синий огонь плясал между его пальцами, но он держался. Смотрел на меня, как я велела. Не на Совет. Не на магов. На меня.

Тариэл был рядом.

Бледный, раненый, с лицом человека, которому боль стала привычной одеждой. Его рука лежала на рукояти меча. Он ничего не говорил, но я чувствовала: если кто-то шагнёт ко мне — он ударит первым, даже если после этого снова откроется рана.

Леван стоял с другой стороны.

Не впереди. Не загораживая меня.

Рядом.

И от этого зал, кажется, нервничал сильнее всего.

Сурен ударил посохом о камень.

— Довольно.

Белое пламя источника дрогнуло.

— Княгиня Тамара Орбелиани, — произнёс архимаг, и каждое слово стало холоднее предыдущего, — вы обвиняетесь в незаконном вмешательстве в родовое признание наследника, использовании запрещённой магии, похищении детей, принадлежащих опеке Совета, сговоре с изгнанником Тариэлом Месхи и попытке сорвать рождение законного наследника рода Арагвели.

Я смотрела на него и почти удивлялась спокойствию внутри себя.

Может быть, после источника, Утонувшего монастыря и детских браслетов обвинения Совета звучали уже не как приговор, а как плохо написанная пьеса.

— Как много всего, — сказала я. — Вы готовили речь заранее или сочиняли по дороге, пока Кетеван рожала на каменном полу ради вашего обряда?

По залу прошёл шёпот.

Сурен не изменился в лице.

— Вы смеёте насмехаться над Советом?

— Нет. Насмехаться я буду позже. Сейчас я спрашиваю: кто из вас решил, что женщина в родах — удобная часть церемонии?

Кетеван резко вдохнула.

Её глаза вспыхнули злостью.

— Не смей жалеть меня.

Я повернулась к ней.

— Не путаешь? Я не жалею. Я называю то, что вижу.

— Ты видишь только то, что выгодно тебе.

— Если бы это было так, я бы дала Совету забрать твоего ребёнка. Он же мешает вам всем, правда? Не плачет. Не подтверждает красивую легенду. Не выглядит наследником, которого можно показать роду.

Она побелела.

— Замолчи.

— Почему? Потому что ты знаешь, что он не был зачат как ребёнок?

Гиорги Арагвели шагнул вперёд.