За ней тянулись тени детей из монастыря. Девочка была бледна, но голос её звучал ясно.

— Они все здесь.

Совет смотрел на неё с ужасом.

— Кто? — спросил кто-то.

Мариам подняла ларец с браслетами.

— Те, кого вы называли материалом.

Браслеты зазвенели.

Один за другим имена вспыхивали в воздухе.

Саломе.

Мате.

Нана.

Сотни.

Люди в зале плакали, пятились, отрицали, шептали молитвы. Но имена продолжали появляться. Слишком много имён. Слишком много маленьких жизней для того, чтобы их можно было назвать ошибкой в протоколе.

Темур шагнул рядом с сестрой.

Его синий огонь вспыхнул не бурей, не пожаром — ровным кольцом. Он окружил детей, не обжигая. Защитил.

— Мы не дефектные, — сказал он.

Голос дрожал, но не ломался.

— Вы просто боялись, что мы выживем.

Лука поднял голову.

Маленький, худой, всё ещё слабый, он смотрел на младенца Кетеван. Потом отпустил руку Мариам и сделал шаг.

— Там… — прошептал он.

Я опустилась рядом.

— Что, Лука?

Он показал на младенца.

— Там… я.

Зал замер.

Кетеван всхлипнула так, будто её ударили.

— Нет. Он мой.

Лука задрожал.

— Больно.

Метка на моей руке вспыхнула.

Я почувствовала: да.

В младенце была часть его. Не всё. Не душа целиком. Фрагмент. Осколок. Украденный, вплетённый в оболочку, которую хотели выдать за наследника.

Я поднялась.

— Это не суд надо мной, — сказала я. — Это суд над теми, кто воровал детей, ломал души и называл это порядком.

Гиорги медленно захлопал.

Один раз.

Второй.

Третий.

Звук был таким чужим в этом зале, что все обернулись.

— Блестяще, — сказал он. — Очень красиво. Мёртвые дети, плачущие женщины, пробуждённые источники. Ты умеешь устраивать зрелища, Тамара. Жаль, что раньше молчала.

Леван сделал шаг к нему.

— Не смей говорить с ней так.

Гиорги посмотрел на него почти ласково.

— А ты всё-таки мальчик. Сколько бы огня ни было в твоей крови.

Леван побледнел.

— Ты подписывал документы.

— Я защищал род.

— От младенцев?

— От слабости. От распада. От того, что такие, как она, — он указал на меня, — получат власть над источниками, не имея ни трона, ни армии, ни понимания цены правления.

Тариэл тихо сказал:

— Вот теперь заговорил настоящий голос.

Сурен вдруг пришёл в себя.

— Совет не признаёт обвинений, построенных на искажённой памяти источника. Для подтверждения требуется живой свидетель.

Я улыбнулась.

— Он есть.

Сурен замер.

Леван повернулся к двери.

Двое его людей ввели лекаря Иосеба Мгеладзе.

Старик шёл плохо. Лицо серое, руки дрожат, но он держался прямо. Наверное, впервые за много лет.

Увидев зал, он едва не упал. Увидев меня — опустил глаза.

— Княгиня…

Я не стала говорить, что прощаю.