Марта у стола замерла с кувшином в руках. Темур поднял голову. Даже Мариам посмотрела на нас поверх волос Луки.

Я почувствовала, как лицо заливает жаром.

Не от стыда.

От ярости.

— Осторожнее, Месхи.

— Или что?

Он шагнул ближе.

В нём не было дворцовой холёности Левана. Леван давил холодом, титулом, привычкой к власти. Тариэл был другим. Как скала после пожара. Как меч, который слишком долго не убирали в ножны. Рядом с ним воздух становился горячее.

— Или я решу, что вы не защитник детей, а очередной мужчина, которому проще укусить женщину за прошлое, чем признать собственную боль.

Он замер.

Попала.

Я сама не знала куда, но попала.

Его лицо стало пустым. Не спокойным — именно пустым. Так закрывают двери в домах, где кто-то умер.

— Через час во дворе, — сказал он. — Будем учиться не умирать.

— Мы ещё не закончили.

— Закончили.

Он развернулся и вышел.

Дверь за ним захлопнулась сама. Или это Шавцихе решила поддержать драму.

Я стояла посреди зала, сжимая пальцы.

Марта тихо поставила кувшин.

— Он не любит, когда задевают старые раны.

— А я не люблю, когда по моим новым ходят сапогами.

— Тогда вы прекрасно поладите, — пробормотала она.

Я резко посмотрела на неё.

Старуха невинно занялась хлебом.

Через час я поняла: «учиться не умирать» у Тариэла означало «несколько раз почти умереть и выслушать, что виновата сама».

Во дворе было холодно. Камни ещё хранили следы ночной битвы. Сломанные ворота временно подпёрли балками, но мне казалось, что они держатся только на упрямстве Шавцихе.

Тариэл бросил мне деревянный посох.

Я поймала его неловко. Почти уронила.

— Уже плохо, — сказал он.

— Как приятно начать занятие с похвалы.

— Посох не украшение. Его держат так, чтобы рука не дрожала.

— У меня рука обожжена, если вы забыли.

— Враг не подождёт, пока тебе станет удобно.

Он ударил.

Без предупреждения.

Я едва успела поднять посох. Удар прошёлся по дереву, отдача больно ударила в плечо. Я отступила, споткнулась о край плиты и чуть не упала.

— Месхи!

— Мертва.

— Что?

— Ты мертва. Если бы это был клинок, он вошёл бы под рёбра.

— Вы хотя бы слово «начали» знаете?

— Враги ночью тоже предупреждали?

Я стиснула зубы.

Он ударил снова.

На этот раз я не успела. Посох выбило из рук. Конец его тренировочного оружия остановился у моего горла.

— Мертва.

— Если вы скажете это ещё раз, я вас укушу.

— Зубы — последнее оружие тех, кто не умеет держать первое.

— Вы невыносимы.

— А ты не готова.

Я подняла посох.

— Ещё раз.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Упрямство не равно сила.

— Зато иногда это всё, что есть.

И он ударил снова.

Час превратился в мучение. Потом в два. Я падала, вставала, задыхалась, ругалась, иногда почти попадала по нему — и каждый раз он оказывался быстрее. Не грубо. Не жестоко ради удовольствия. Хуже. Точно. Он показывал все мои слабые места: открытое плечо, неверный шаг, привычку закрывать лицо вместо корпуса, злость, из-за которой я теряла равновесие.