— Злость держит тебя на ногах.

— А потом вы говорите, что из-за неё я теряю равновесие.

— Я сложный наставник.

— Вы невозможный наставник.

— Но пока живой.

— Это поправимо.

Темур, наблюдавший с крыльца, впервые рассмеялся вслух.

Настояще.

Коротко, хрипло, будто смех давно не использовали и он заржавел. Мариам рядом с ним улыбнулась. Лука высунул морду из-за колонны и тихо фыркнул дымком.

Я посмотрела на них.

И вдруг поняла: этот двор, поломанные ворота, проклятый дом, дракон-изгой, дети с искалеченной магией — всё это уже меньше походило на ссылку.

Больше — на начало чего-то.

Не безопасного. Не счастливого.

Но живого.

К вечеру я едва стояла.

Марта намазала мои синяки какой-то пахучей мазью и ворчала на Тариэла так, будто он был мальчишкой, которого она застала за кражей пирогов.

— Если завтра она не сможет поднять руку, защищать детей будет твоя гордыня?

— Завтра она уже будет поднимать руку правильно.

— Завтра я подниму на вас сковороду, — сказала я, сидя у очага.

Тариэл усмехнулся.

— Неплохое оружие.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Темур сидел у стола и рассматривал мой тренировочный посох. Лука, устав после дневных волнений, спал на старом одеяле возле очага, свернувшись клубком. Мариам весь вечер была тише обычного. Она смотрела то на меня, то на стены, будто слушала разговор, который никто больше не слышал.

Когда Марта ушла на кухню, а Тариэл отправился проверять ворота, девочка подошла ко мне и тихо сказала:

— Она зовёт.

Я устало повернула голову.

— Кто?

— Та, которая плакала раньше.

У меня похолодело внутри.

— Тамара?

Мариам кивнула.

— Не вся. Только то, что осталось в комнатах.

Я медленно поднялась, хотя тело протестовало.

— Покажешь?

Девочка протянула руку.

Её пальцы были маленькими, холодными. Я взяла их осторожно, и она повела меня через коридоры Шавцихе.

Дом вечером казался другим. Днём — угрюмым и воинственным. Ночью — полным памяти. Факелы загорались перед нами сами, бросая на стены длинные тени. Где-то в глубине скрипела лестница. За закрытыми дверями шептались голоса, но стоило остановиться — смолкали.

— Ты не боишься? — спросила я.

Мариам пожала плечом.

— Мёртвые тише живых.

Девятилетний ребёнок не должен говорить такие вещи так спокойно.

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице в восточную башню. Дверь наверху была заколочена крест-накрест досками. На дереве виднелись следы когтей.

— Это комната Тамары, — сказала Мариам. — Настоящая. Не та, где она спала, когда стала женой Левана. Та, где она прятала себя.

— Почему закрыта?

— Чтобы она не возвращалась сюда плакать.

Я сглотнула.

— Кто закрыл?

Мариам посмотрела на меня.