«Дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».

— Я не прячусь, — прошептала я.

Вода поднялась выше.

До бёдер.

Лёд впился в тело.

«Лжёшь».

Одно слово.

Без злости.

Без осуждения.

Именно поэтому оно ударило страшнее.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что я уже вынесла её боль. Видела Левана, который молчал. Кетеван, которая улыбалась, вытягивая душу из тела. Совет, который называл детей дефектными. Я пережила чужую свадьбу, чужой холодный брак, чужое унижение, чужую последнюю ночь.

Разве этого мало?

Вода ответила, не дожидаясь моих слов.

Передо мной вспыхнуло зеркало.

Не водное. Живое.

И в нём появилась я.

Настоящая.

Не Тамара Орбелиани с тёмными волосами, бледным лицом и меткой на запястье.

Арина.

В старой куртке. С мокрыми волосами. С двумя сумками у ног.

Подъезд.

Тот самый.

Серый вечер, грязный снег у бордюра, облупленная дверь, запах сырости и чужих сигарет. Я стою на ступеньках и держу ключи от квартиры, которые уже не имеют смысла. За дверью, наверху, мой муж — бывший, хотя слово ещё не успело стать привычным — говорит по телефону с ней.

Мягко.

Так мягко, как со мной не говорил уже давно.

«Да, любимая. Всё нормально. Она ушла».

Она ушла.

Не «Арина».

Не «моя жена».

Даже не «бывшая».

Просто она.

Женщина, которую можно вынести из жизни, как мусорный пакет, а потом сказать: всё нормально.

Я в воспоминании стою неподвижно.

Не кричу.

Не возвращаюсь.

Не поднимаюсь обратно, чтобы сказать всё, что должна была сказать.

Я просто спускаюсь по ступенькам.

Одна сумка тяжелее другой. В ней документы, пара свитеров, кружка с трещиной и фотоальбом, который я почему-то забрала, хотя позже так и не смогла открыть.

На улице идёт мокрый снег.

Телефон вибрирует.

Сообщение от него:

«Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».

В подземном зале я зажала рот ладонью.

— Хватит.

Источник не остановился.

Картинка сменилась.

Кухня моей подруги. Я сижу за столом, передо мной чай, к которому я не притрагиваюсь. Подруга говорит: «Надо подать на раздел имущества. Он не имеет права забрать всё». Я киваю.

Потом прихожу к юристу.

Слушаю.

Собираю бумаги.

А вечером он звонит.

Голос усталый. Тёплый. Почти прежний.

«Арин, зачем нам это? Мы же не чужие. Я помогу тебе первое время. Просто не устраивай войну. Она беременна, ей нельзя нервничать».

Она беременна.

Ей нельзя нервничать.

А мне, значит, можно было умирать тихо.

Воспоминание показывает, как я молчу в трубку.

Как сжимаю пальцы до боли.

Как потом говорю:

— Хорошо. Не буду.

Тамара смотрела на меня из-за водного зеркала.

Не с упрёком.

С больным пониманием.

— Я просто устала, — прошептала я. — Я не могла больше. Я хотела, чтобы всё закончилось.