Вода поднялась до талии.

«Нет».

Я закрыла глаза.

Но источник говорил не ушами.

«Ты хотела, чтобы тебя не бросили окончательно».

И вот это было правдой.

Такой уродливой, такой стыдной, такой маленькой, что я годами прятала её даже от себя.

Я не боролась не потому, что была благородной.

Не потому, что не хотела скандалов.

Не потому, что «выше этого».

Я боялась.

Боялась, что если начну бороться, он разозлится и окончательно станет чужим. Боялась, что он скажет: «Вот поэтому я и ушёл». Боялась, что общие друзья выберут его. Боялась, что останусь не просто без квартиры, без денег, без вещей — без последней ниточки, связывающей меня с жизнью, которую я считала своей.

Я позволила ему забрать почти всё, потому что где-то глубоко ещё надеялась: если буду удобной даже в разводе, он хотя бы вспомнит обо мне с нежностью.

Господи.

Как жалко.

Как больно.

Как по-человечески.

Я согнулась, будто меня ударили.

— Я боялась остаться одна, — сказала я.

Слова вышли хрипом.

Вода остановилась.

Тамара подняла голову.

— Я боялась, — повторила я громче. — Не слабости. Не бедности. Не суда. Я боялась, что если перестану быть удобной, меня больше никто никогда не выберет.

Зал молчал.

Я плакала. Не красиво. Не тихо. Слёзы текли по лицу, носу, губам. Я задыхалась, но продолжала говорить, потому что источник требовал не достоинства.

Правды.

— Я отдала ему квартиру. Деньги. Вещи. Свою злость. Свой голос. Всё отдала. И называла это миром, потому что не могла признать: я просто ждала, что он обернётся. Что скажет: «Арин, ты хорошая. Ты не зря всё терпела». Я ждала милости от человека, который уже выбрал другую.

Мой голос сорвался.

— А потом умерла. И даже перед смертью читала его сообщение и думала: может, я правда драматизирую.

Тьма вокруг дрогнула.

Серебряные прожилки в камне вспыхнули ярче.

Тамара подошла ко мне по воде. Её ноги не оставляли кругов.

«Я тоже ждала», — сказала она.

Теперь её голос был совсем близко.

«Слова. Взгляда. Защиты. Я думала: если стану достаточно тихой, он услышит моё молчание. Но мужчины редко слышат молчание женщин. Они называют его согласием».

Я закрыла лицо руками.

— Прости.

«За что?»

— За то, что смогла говорить только потому, что ты умерла.

Тамара коснулась моих рук.

В первый раз я почувствовала её почти физически. Холодные пальцы. Лёгкое давление.

«Тогда говори за нас обеих».

Вода вокруг стала тёплой.

Не сразу. Сначала ушёл ледяной укус. Потом тяжесть. Потом по ногам поднялось странное живое тепло — осторожное, как дыхание ребёнка, уснувшего рядом.

Источник заговорил.

Уже не одним голосом.

Многими.

«Назови себя».