Я подняла глаза.

— Кто она?

Марта долго молчала.

Тариэл бился в руках Левана, яд расползался, Шавцихе гудела, дети плакали беззвучно у стены — а старуха всё равно молчала, будто каждое слово было ножом, который придётся вытащить из старой раны.

— Его невеста, — сказала она наконец.

Я закрыла глаза.

Конечно.

— Совет признал её опасной, — продолжила Марта. — Девочка видела трещины источников. Слышала, где у родов гнилая кровь. Её дар мог раскрыть то, что прятали князья. Сначала её называли благословением. Потом — угрозой.

Леван поднял голову.

— Нана Гвелеси?

Марта кивнула.

На лице Левана появилось узнавание. И стыд.

— Я слышал, её казнили за нападение на магов Совета.

— Её казнили за то, что она отказалась молчать, — сказала Марта. — Тариэл пытался добраться до неё. Ему передали ложный приказ. Увели от столицы. Когда он вернулся, площадь уже вымыли.

Тишина стала ледяной.

Даже яд будто замер в крови Тариэла.

— После этого он сжёг архив Совета, — сказала Марта. — И половину тех, кто подписывал приговор. С тех пор его называют проклятым.

Я посмотрела на лицо Тариэла.

На шрам на скуле.

На сжатые ресницы.

На мужчину, который хамил, язвил, не верил княгиням, ненавидел родовые законы и каждый раз вставал между детьми и смертью.

Теперь я понимала почему.

Он опоздал однажды.

И с тех пор пытался не опаздывать снова.

— Я не Нана, — прошептала я.

Марта осторожно накрыла мою руку своей.

— Он знает.

— Тогда почему зовёт её?

— Потому что умирающие зовут не тех, кого любят сейчас. Они зовут тех, кому не успели сказать «прости».

Я опустила голову.

И снова отдала силу.

На этот раз без стыда.

Без ревности.

Просто — отдала.

Метка раскрылась болью. Шавцихе подхватила меня, вода источника загудела под полом. Я вошла в яд, как входила в огонь к детям. Он был холодным, липким, полным чужого приказа: остановить сердце, закрыть крылья, погасить пламя.

— Нет, — сказала я.

Я уже говорила это Темуру.

Луке.

Совету.

Себе.

Теперь сказала яду.

— Он не ваш.

Тариэл резко вдохнул.

Тёмные линии под его кожей дрогнули. Отступили на палец. На два.

Марта всыпала травы в рану.

Леван удерживал плечи Тариэла, и на его лице была странная, жёсткая сосредоточенность. Никакой ревности. Никакой гордости. Только мужчина, который спасает того, кого мог бы ненавидеть.

И это тоже было частью его позднего изменения.

Когда яд наконец отступил от сердца, я почти упала.

Леван успел подхватить меня за плечо.

— Осторожно.

Я отстранилась не сразу — просто не хватило сил.

Тариэл дышал.

Хрипло. Тяжело. Но дышал.

Марта вытерла лоб рукавом.

— Жить будет. Если не решит доказать, что сильнее смерти, раньше чем встанет.