— У Тамары был ребёнок.

Его лицо изменилось.

— Ты уверена?

Я протянула дневник.

Он взял его осторожно. Читал быстро. С каждым словом мрачнел. Потом закрыл тетрадь и очень тихо сказал:

— Прости.

Одно слово.

Не за себя.

Не вместо Левана.

Просто потому что кто-то должен был сказать это женщине, чью боль снова вытащили из мёртвой тишины.

И именно поэтому у меня защипало глаза.

— Не надо сейчас быть добрым, — сказала я. — Я не выдержу.

Тариэл отвёл взгляд.

— Я редко бываю добрым. Можешь не привыкать.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы помолчали.

Слишком много было между нами невысказанного: его обвинение, моя жестокость, Нана, Леван, защита и клетка. Но сейчас я вдруг поняла: близость не всегда начинается с красивого признания. Иногда — с того, что человек стоит рядом с твоей болью и не пытается сделать её меньше словами.

— Тамара слышала ребёнка под водой, — сказала я.

Тариэл резко поднял глаза.

— Под водой?

— Да.

— В дневнике есть место?

— Пока нет. Но дом знает.

Шавцихе ответила глухим стоном.

Не здесь.

Не в башне.

Внизу.

В зале очага.

Мы спустились вместе. Медленно, потому что Тариэл упрямился и делал вид, что ему не больно, а я делала вид, что верю, чтобы не толкнуть его обратно в постель.

У очага сидела Мариам.

Одна.

Перед ней на полу лежал кусок угля. Девочка рисовала прямо на каменной плите. Лицо у неё было белым, глаза — широко раскрытыми, будто она смотрела не на рисунок, а сквозь него.

— Мариам? — позвала я.

Она не ответила.

Рука двигалась сама.

Уголь скрипел по камню.

Сначала я увидела круги воды. Потом — башню. Узкую, старую, с обломанной крышей. Вокруг неё расходились волны. Из воды торчал крест или шпиль, искривлённый, как сломанный палец. Рядом девочка нарисовала маленькое окно. В окне — точка света.

Тариэл застыл.

— Нет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Ты знаешь это место?

Он не ответил.

Мариам провела углём ещё одну линию — мост, уходящий под воду.

Потом подняла голову.

Глаза у неё были не её.

Слишком старые.

Слишком мокрые.

— Там холодно, — сказала она. — Но ребёнок не плачет больше. Его убаюкали камни.

У меня сердце сжалось.

— Какой ребёнок?

Мариам посмотрела на меня.

— Твой.

Это слово ударило так, что я отступила.

Мой?

Нет.

Не мой.

Тамары.

Левана.

Украденный.

Но тело, сердце, метка — всё во мне отозвалось так, будто это слово было правдой.

Мой.

Я опустилась рядом с ней на колени.

— Он жив?

Мариам моргнула.

Её глаза снова стали детскими. Испуганными.

— Я не знаю. Там много воды. Много мёртвых. Они все шепчут одновременно.

Тариэл подошёл ближе, тяжело опираясь на стену.

— Это Утонувший монастырь.

Я подняла голову.