Я сидела неподвижно.

Ни слёз. Ни крика.

Только пустота, такая глубокая, что в ней было слышно, как дождь бьётся о стекло.

Тамара была беременна.

Не «могла быть». Не «лекарь ошибся». Не очередная ложь Совета.

Она сама знала.

Она писала это своей рукой.

Я провела пальцем по строке, осторожно, будто могла причинить боль бумаге.

— Бедная ты, — прошептала я. — Бедная, сильная, одинокая ты.

Дальше записи стали короче.

«Я хотела сказать Левану. Он не пришёл».

«Я хотела сказать утром. Кетеван была у него».

«Я хотела сказать после Совета. Его мать сказала, что слабые женщины часто выдумывают болезни, чтобы удержать мужа дома».

«Я хотела сказать. Я хотела. Я хотела».

На этой странице бумага была испещрена одной фразой.

Десятки раз.

Я хотела.

И ни разу — я смогла.

Меня начало трясти.

Не от того, что Тамара молчала.

А от того, что я понимала её слишком хорошо.

Сколько раз женщина собирается сказать правду, а потом видит усталое лицо мужчины, его занятость, чужую женщину рядом, холод семьи — и откладывает себя на потом?

Потом.

Завтра.

Когда будет удобнее.

Когда не будет гостей.

Когда он будет добрее.

Когда я стану смелее.

А потом кто-то приходит ночью и забирает уже не только голос.

Ребёнка.

Я раскрыла следующую страницу.

«Сегодня кровь пошла до рассвета. Лекарь сказал — угроза. Левану не сообщили. Я просила. Иосеб опустил глаза. Я поняла: он боится не за меня».

Ещё страница.

«Я слышала плач. Все говорят, ребёнок умер. Но мёртвые дети не плачут за стеной».

Я резко встала.

Стул упал.

Шавцихе вздрогнула.

— Что значит за стеной?

Дом не ответил.

Только дождь усилился.

Я снова наклонилась к дневнику.

«Мне дали отвар. Я спала. Когда проснулась, живота больше не было. В комнате пахло мокрым камнем и гранатом. На столе лежало заключение: выкидыш. Тело не найдено. Как можно не найти тело ребёнка, если он умер в моей комнате?»

Я зажала рот рукой.

Нет.

Нет.

Нет.

«Я не верю. Дом тоже не верит. Вода в чаше дрожит каждую ночь. Я слышу его иногда. Маленький. Далёкий. Будто плачет под водой».

Под водой.

Я схватила дневник и бросилась к двери.

В коридоре едва не столкнулась с Тариэлом.

Он стоял, опираясь плечом о стену, бледный, злой и явно не должен был ходить. Повязка под тёмной рубашкой проступала неровным пятном, губы были сжаты.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Тебе нельзя вставать.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Тариэл.

Он посмотрел на дневник в моих руках.

Ссора повисла между нами. Не ушла. Не исцелилась. Просто отступила в тень, потому что новая боль оказалась больше.

— Что ты нашла?

Я не хотела плакать.

Правда.

Но голос всё равно сорвался.