Я не стала ложиться. Не смогла. Вместо этого достала из ящика старую плоскую пачку, которую держала не для привычки, а для тех минут, когда нужно было просто почувствовать, что ты ещё можешь управлять хоть чем‑то — даже тем, как дым выходит из твоих лёгких. Я села на край кровати, щёлкнула зажигалкой и выпустила тонкую струю дыма к потолку. Он поднялся, распался, исчез. Как всё, что я пыталась удержать.
В голове крутились обрывки: лицо из капсулы, строчки отчёта, голос Ларсена в заметках, взгляд лидера дезертиров, будто он видел во мне не бойца Родригеса, а такую же жертву. И ещё — это странное чувство, что я уже видела Стива раньше. Не в отряде, не на брифингах. Где‑то глубже, в той части памяти, которую чип старательно прятал за пеленой «частичной амнезии».
Я затушила сигарету, встала и тихо вышла в коридор. Камеры здесь висели на каждом углу, бесстрастные, холодные, как глаза тех, кто ими управлял. Я знала короткий маршрут до серверного узла, где можно было на время заглушить наблюдение. Пара команд, один старый код, который я не должна была помнить, — и экраны в этом секторе погасли. На пять минут. Ровно столько, сколько мне нужно.
Потом я пошла вниз, туда, где воздух становился холоднее, а шаги звучали глуше. На нижних этажах базы почти не ходили. Там хранили то, что пока не пригодилось. Или тех, кого пока не хотели использовать.
Кайл лежал в криокапсуле, будто в стеклянном гробу, затянутый в тонкую плёнку конденсата. Его лицо было спокойным, почти детским, и от этого становилось ещё тяжелее. Он был «инструментом» — так его классифицировали в отчётах. Когда система нуждалась в его навыках, его размораживали. Когда нет — он просто исчезал из реальности.
Я поставила стул спиной к камерам — на всякий случай, даже если они сейчас не работали. Села, глядя на Кайла сквозь стекло, и вдруг почувствовала, как напряжение, копившееся неделями, начинает оседать где‑то внизу живота, превращаясь в тихую, усталую горечь.
— Привет, — тихо сказала я, хотя знала, что он не слышит. — Наверное, глупо разговаривать с тем, кто не может ответить. Но мне кажется, ты единственный, кто не будет перебивать.
Я замолчала, подбирая слова, которые не хотелось произносить вслух никому другому.
— Двадцать лет назад у меня была другая команда, — продолжила я, глядя, как капли конденсата стекают по стеклу. — Я помню не всё. Только обрывки. А потом появился Родригес. Он не спрашивал, хочу ли я жить дальше. Он просто дал мне новую задачу, новое имя, новую броню — и сказал, что прошлое больше не имеет значения.