А потом и это отступает, и становится похоже на засыпание. Ты устал, и
больше нет… ничего. — Он поднимает на меня взгляд. — До тех пор, пока не
просыпаешься снова.
— Ты обрадовался, когда проснулся?
Он опускает голову. — На какое-то время, — говорит он тихо. —
Поначалу знаешь: даже без обещания Поля Тростников работа должна быть
сделана ради тех, кто остался на востоке. Тридцать три года — жертва, на
которую большинство идут охотно, и я верил — мы все верили, — что Ка не
вернёт никого, кто недостоин этого дела. — Он качает головой. — Но потом
дни начинают тянуться. Ты начинаешь чувствовать себя меньше, чем был.
Начинаешь чувствовать себя в ловушке и думаешь: может, в том, чтобы
просто исполнить своё предназначение и упокоиться, и есть особая
красота? Но тут же пугаешься, потому что подобные мысли — богохульство,
а богохульники не достигают Аару. Ненавидишь себя за сомнения. И
продолжаешь идти вперёд. — Он замолкает, глядя на тела на полу.
Мы оба долго молчим. Я жалею, что задал этот вопрос; мы зашли слишком
далеко в тему, с которой Ахмосе до сих пор не в силах справиться. Ему
понадобилось немало времени, чтобы принять: Аару, Поле Тростников, —
просто ещё одна из лжей Ка. Ложное обещание рая, чтобы держать всех в
послушании. Даже сейчас я вижу, как на его лице борются гнев и
отчаяние.
Наконец я встряхиваюсь. Решаю сменить тему. — Ты видел Кию после
нападения?
— Нет. С тех пор как ты ушёл — нет. Полагаю, Нетикрет велела ей
сидеть взаперти в своей комнате. — В последних словах — горечь.
— Прежде мне не доводилось видеть юнктия таких лет.
Он медленно качает головой. — Мне тоже. На западе нет детей. — Это
наблюдение, кажется, немного выводит его из оцепенения. — Считается, что
если ребёнок умирает, его сразу уносят на Поле Тростников. Нетикрет не
могла бы часто выводить её наружу, я думаю. Это грозило бы…
Он умолкает, заслышав шаги на лестнице; мгновение спустя появляется
сама Нетикрет. Она скрещивает руки на груди и поджимает губы, оглядывая
кровь и разрушения — судя по всему, ничего из нашего разговора не
слышала. — Какой беспорядок, — бормочет она. Взгляд её обращается к
Ахмосе. — Прошу прощения за то, что произошло. Им было приказано не
причинять тебе вреда.
Его глаза слегка расширяются от неожиданной уступки, и я тоже ловлю
себя на мимолётном удивлении. Ахмосе не раз уверял меня: живые никогда,
ни при каких обстоятельствах не извиняются перед Западными. — Я понимаю.
— Смиренный до последнего, даже в такой ситуации.
Нетикрет коротко кивает, затем поворачивается ко мне. Изучает меня
долгим, оценивающим взглядом — дольше, чем мне хотелось бы.