растения и падает во двор. Одета она элегантнее, чем я когда-либо её
видел.
Улыбка чуть сползает с моего лица, когда она подходит ближе. Она
выглядит явно бледной.
— Ланистия! — Я иду к ней с объятиями, но она останавливается в
отдалении, в движении — непривычная нерешительность. Я замираю. — Рад
тебя видеть.
Ульцискор смотрит на неё с тревогой. — Кадмос—
— Да. Я в порядке. — Привычная, смутно успокоительная резкость в
ответе. — Разве у нас нет церемонии, на которую нужно успеть?
Ульцискор скривился, обменивается со мной взглядом, но мы оба просто
киваем. Он знает не хуже меня, какой прок спорить с ней.
— Расскажешь, что произошло, по дороге, — говорит он мне, кивая в
сторону двери. — После поговорим.
Ланистия выводит нас наружу. Уже на пороге виллы, выходящей на
мощёные улицы Катена, где с утра царит немалое оживление, она
оглядывается через плечо. — Я тоже рада тебя видеть, Вис.
Мы направляемся к Колоннам Авроры.
X
ВДАЛИ ОТ НЕОДОБРИТЕЛЬНЫХ УШЕЙ НАШИХ
РОДИТЕЛЕЙ, мы с Исабель сиживали на западных утёсах Сууса и
жаловались на земли, раскинувшиеся по ту сторону пролива. Кто мог быть
настолько глуп, чтобы добровольно обратить себя в рабство — что бы ни
грозило с той стороны? Какое оправдание человек способен найти самому
себе, прежде чем отдать свою собственную Волю под размытую власть
Республики? Все там, должно быть, ничтожны. Слепы. Трусливы. Вероятно,
всё и сразу.
Истину мы, конечно, знали. Нас подвергали сотням лекций,
препарировавших причины, по которым люди покорялись Иерархии. Страх,
разумеется, играл свою роль — но не всегда. Порой это была алчность,
наспех рядившаяся в одежды честолюбия. Порой — misplaced вера в то, что
другие поступят честно и праведно. Или общественное давление, неизбежное
убеждение, что большинство не может ошибаться. Причины были сложны,
многогранны и неизбежно разнились от человека к человеку. Но мы никогда
не вспоминали об этом во время наших детских излияний, наблюдая, как
солнце садится над владениями нашего врага. Легче презирать, чем
понимать. Легче насмехаться, чем сочувствовать.
Мы смеялись какое-то время, а потом Иса умолкала. Задумчивая в
сгущавшейся тьме. Старше и мудрее меня.
— Я рада, что мы не такие, как они, — говорила она, глядя через
волны. Длинные тёмные волосы аккуратно убраны назад, ни единой
выбившейся пряди. Всегда с мечтательной улыбкой, которую я так и не
научился понимать.
Я пытаюсь представить её лицо сейчас. Оно есть, но расплывчато.
Словно смотришь сквозь воду. Отсутствие подробностей причиняет боль.
Моя меркнущая память ощущается почти таким же предательством, как то,