что я собираюсь совершить.
Колонна Авроры возвышается на фоне чистых, ранних утренних небес
весны; всё вокруг Катенского Форума грандиозно, но именно обелиск в его
изголовье — огороженный массивной толстой цепью и окружённый дюжиной
Сексти в зелёных плащах — неизбежно приковывает взгляд. Белый гранит
поднимается на сто футов, единый, безупречно вытесанный кусок камня,
сужающийся к пирамиде на самой вершине. Символы, начертанные повсюду на
его поверхности — по-прежнему загадочные для Иерархии, невзирая на все
усилия по расшифровке, — мерцают отчётливым, пульсирующим золотом.
— Вы видели его прежде?
Я смотрю на Ульцискора. Здесь немало других в пурпурном поверх
белого, но его положение Магнуса Квинта — и моё, как Домитора Академии и
Катеника, — обеспечило нам первое место в очереди сегодня, несмотря на
то что мы прибыли позже многих. — Этого — нет.
Он бросает на меня взгляд. На мою спину. Поморщился в знак того, что
помнит.
И Ланистия, и мой приёмный отец по большей части молчали с момента
нашего прибытия. Задумчивые. Они тоже чувствуют угрюмость города, без
сомнения. Люди протискиваются мимо с подозрительными косыми взглядами.
Собираются в устьях переулков, переговариваясь вполголоса, или шумно и
зло спорят в домах с плохой звукоизоляцией. Катен угрюмствует.
Разительный контраст с радостным, праздничным обликом, который он
источал в прошлый мой приезд.
Впрочем, я и сам дал им немало пищи для размышлений: большую часть
пути сюда — почти полчаса брели на рассвете — я заново переживал для них
Юдициум. Путь к куполу, Лабиринт, кольцо бронзовых клинков.
Последовавшее за этим избиение.
— Он ярче, чем тот, что в Летенсе. — Я делаю это наблюдение резко.
Это первое, что я заметил. Золотое свечение присутствовало тогда, но
было едва различимо при дневном свете.
— Нет. Они все становятся ярче.
Я хмурюсь. — Я не слышал об этом.
— Об этом мало говорят, но двадцать лет назад они почти не светились
вовсе. Преобладающая теория состоит в том, что это связано с тем,
сколько людей прошло через церемонию.
— Ничего, о чём стоило бы беспокоиться, без сомнения, — бормочу
я.
Он хмыкает, но его мысли снова где-то далеко. Почти наверняка он
перебирает то, что я ему рассказал — как и Ланистия, судя по тому, как
она полностью игнорирует наш разговор, — но я не обеспокоен. Мои ложь
была немногочисленна и тщательно выверена. Я ничего не сказал о человеке
со шрамом, том, что действовал заодно с Релуцией и, казалось, умел
исчезать по собственной воле. Вместо этого я объяснил, что подслушал,
как Ангвис говорили о том, что высокопоставленные люди в Республике