глазами Жнеца, хотя это ничуть не притупляет боль. Мы движемся стаей,
роем, небо потемнело от скрученных силуэтов, несущих тела, пронзённые
светящимся красным. В основном я позволяю Дуодециму управлять
собственным телом, но время от времени заставляю его наблюдать за
остальными, оценивая их движения, их действия. Больше всего — пытаясь
отвлечь себя.
Впрочем, смотреть особо не на что. Они бесстрастны, глядят прямо
перед собой и движутся как единое целое, каждое движение жутковато схоже
с движением соседа. Именно так, как настаивал Каэрор. Опираются на
человеческие чувства, но не являются людьми. Копии друг друга,
предсказуемые в действии и реакции, и лишь различная физическая сила их
тел служит переменной.
Монотонный серебристый песок. Острый холод режет голый торс и лицо.
Каждый миг — целая вечность, в которую я хочу лишь одного: пошевелиться,
сменить положение — найти хоть такое, при котором грудь не кричит от
боли.
Но я выдерживаю.
И вот наконец мы достигаем мерцающего в лунном свете обсидиана
Дуата.
XXII
ВОЛЯ МОЖЕТ ИСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИШЬ ТЕМ, КОМУ ОНА
ДАРОВАНА, и только им одним. Это основополагающая истина
Иерархии, фундамент почти каждого правила, каждого метода и каждого
расчёта, которым меня обучали на протяжении последних полутора лет.
Нечто, упоминаемое лишь вскользь даже для Седьмых в Академии — настолько
самоочевидной была эта истина с тех пор, как Катенская Республика
открыла цедирование сто пятьдесят лет назад.
За время поездки в карете у меня было достаточно времени, чтобы
обдумать слова безымянного незнакомца, сказанные мне на заставе.
«Усыновление.» Способность не просто чувствовать насыщенную Волю других
людей, но изабирать её. После всего, что я видел, я бы
отмахнулся от этого как от безумия, если бы сам не пережил то, о чём он
говорил. Экстрасенсорное восприятие, спасшее меня во время Юдициума,
когда Ангвис охотился на нас. И снова то же самое — прямо перед тем, как
Ланистия напала на меня в Колоннах Авроры.
Но, пожалуй, самое важное — на вершине той башни с клинком Эмиссы,
вонзённым мне в живот. Я так старательно гнал от себя воспоминания об
этой ночи, об этом мгновении, что почти забыл о нём.
Падение. Отчаянные, инстинктивные попытки ухватиться хоть за
что-нибудь, чтобы удержаться.
Сердце Джована, прыгнувшее мне в руку.
Поэтому за последние полчаса я смирился с этой истиной.
Воспользовался неловким молчанием после вспышки Ливии, чтобы
сосредоточиться на карете под нами. Впервые по-настоящему попытался
восстановить то ощущение, которое впервые посетило меня в тех кошмарных
часах после прохождения Лабиринта.