Потом оно поднимает гранитный клинок и плавным, стремительным
движением пронзает им меня.
Я изо всех сил стараюсь не дать себе волю, и всё же вырывается
мучительный, потрясённый крик. Огонь пульсирует в груди. Я ощущаю кровь
— прикусил язык, — и сдавливаю звук до тихого стона. Настоящая паника
застилает разум вместе с болью. Это не сработает. Этоне
сработает .
Меня поднимают на пронзившем клинке; лезвие режет глубже, и с губ
срывается тихий стон. Каждый мускул кричит против инстинкта свернуться,
сместиться и попытаться облегчить вред, который причиняет клинок. Но я
делаю всё возможное, чтобы принудить себя к неподвижности. Делаю
дрожащий, поверхностный вдох — хотя даже он позволяет острой кромке
камня вырезать новые борозды в плоти. Боль никуда не ушла, но на неё
что-то наступает. Она не утихает — её заглушает нахлынувший поток свежей
жизненной силы, что течёт из клинка в меня. Сквозь меня. Скапливается
вокруг раны и запечатывает её как может. Самая страшная агония вдруг
отступает, хотя жжение остаётся мучительно ощутимым.
Я позволяю себе обмякнуть.Дай мне видеть твоими глазами,
Дуодецим.
Тошнотворный рывок зрения — разрыв между тем, что я вижу, и тем, что
делает моё тело. Но я тренировался и к этому. Я смотрю, как Жнец
бесстрастно доставляет моё окровавленное тело в ряд, вытаскивает
пылающий клинок из груди и снова занимает своё место среди собратьев,
охраняя пространство.
Я лежу там. Вижу себя издали, внизу. Моя Витаэрии не даёт мне
потерять сознание, не позволяет ране стать смертельной. Каждый вдох
осторожно мелкий, натужный и мучительный. По меньшей мере одно ребро
сломано. Порезы, меньшие лишь по сравнению с раной на груди, покрывают
руки. Ярко-красные линии, которые не кровоточат — благодаря влитой в
меня Воле.
Я чувствую себя очевидной приманкой, но остальные Собиратели даже не
взглядывают на меня — их опрос мёртвых, похоже, закончен. Боль длится
дольше, чем я могу описать, а потом — движение. Другие Собиратели
собирают часть дальних тел.
Прежде чем успеваю запаниковать, Дуодецим уже спускается. Захватывает
меня. Слишком далеко от остальных, чтобы они могли услышать тихий
мучительный стон, вырвавшийся у меня с губ, когда он вонзает жало
снова.
Мы взмываем в воздух. Дыхание перехватывает, боль усиливается, и я
чувствую, как сознание ускользает, но держусь изо всех сил. Уже близко.
Вот оно.
Я плыву в туманном мареве страданий сквозь безлюдный Кабр. Меня тащат
через узкий тоннель, всем телом скребя о камень, а затем — в ледяную
ночь пустыни.
Не знаю, как мне удаётся выжить. Какая-то часть меня укрывается за